Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 46

Не знаю, сколько это продолжалось. Поутру мать обнаружила у меня жар, на сей раз неподдельный. Два, может, три дня спустя, придя в себя, я решила прибраться. Беспорядок оказался жуткий: кисти влажные, на порфировой плитке для растирания пигментов – корка засохшей лазури, краски на палитре еще свежие. Суконка, прикрывавшая мольберт, была сдвинута, обнажая правый угол холста. Того самого, моей «Мадонны с младенцем».

Лик, невероятно нежный, был завершен: щеки чуть тронуты румянцем, на алых губах играет улыбка, таинственный и невидимый свет, исходящий откуда-то справа, бросает на шеи Марии и младенца легкую тень.

Я всегда отрицала, что этот образ закончен моей рукой, и до сих пор не уверена, что сделала это сама. Базилио утверждает, что я написала Мадонну во сне. Альбина, напротив, убеждена, что ее написал отец, чтобы меня порадовать, хотя она вовсе не в его стиле.

Видеть эту картину мне было неловко. Хотелось отвернуть ее к стене, спрятав за выцветшей суконкой. Но отцу она так понравилась, что он решил повесить ее у себя над кроватью. А внизу поставил вазочку с цветами и лампадку – будто это алтарь. В комнате вечно стоял полумрак, и приятели, заходившие его навестить, мою Мадонну даже не замечали.

Пока однажды вечером не явился фра Плавт, художник из кармелитского монастыря. Они с отцом принялись обсуждать самую злободневную тему: гороскопы и приметы. В Риме только об этом и говорили: как выяснилось, даже сам папа римский верит в теорию астрального влияния на судьбы людей и, прежде чем принять какое-либо решение, всегда справляется о расположении планет. От созвездий, метеоров и комет беседа в итоге плавно перетекла к сверхъестественным проявлениям божественного начала и, наконец, к акеропитам. То есть нерукотворным образам.

Рим мог похвастать самым впечатляющим из них. Тем, что хранится в Санкта Санкторум, Святая Святых, куда ведет Святая лестница, ведь этот образ – защитник города, его талисман: пока он здесь, Рим будет нерушим. На вид это всего лишь деревянная доска, такая же, как многие другие. Она изображает Спасителя мира, хотя ныне можно увидеть лишь его лик: прочие части тела погребены под серебряным саркофагом, усыпанным драгоценными каменьями, а ноги совершенно стерты благовониями, притираниями и поцелуями верующих. Глаза Христа так велики и печальны, что у каждого, кто их видит, создается впечатление, будто на него смотрит сам Господь, Творец всего сущего, огорченный нашим несовершенством. В детстве нас всегда водили на шествия, во главе которых несли этот образ Спасителя, и мы всякий раз с трепетом вглядывались в эти глаза. А отец говорил, что это Господень автопортрет.

Быть может, эта мысль подвернулась ему случайно, а может, он обдумывал ее уже давно: факт в том, что отец небрежно, словно не придавая этому особого значения, упомянул о лике Богородицы, который возник на моем холсте словно бы сам собой. Шутил он или нет, по серьезному тону было не угадать. Но фра Плавт клюнул на приманку, как голодная рыба. «Покажите же мне ее!» – умолял несчастный монах. Отец в ответ велел ему просто поднять голову.

Не знаю, что такого увидел брат Плавт в этих нежных глазах, в материнском лице, так похожем на множество других. Однако он был тронут и пожелал благословить меня, осенив знаком креста. После чего, должно быть, пересказал всю историю братьям-кармелитам, а братья, в свою очередь, – верующим, что помогали им в больнице и на улицах Борго. Некоторое время спустя в нашу дверь постучалась некая вдова, пожелавшая увидеть чудесную Мадонну. Мать думала ее прогнать, но та предложила заплатить за право помолиться перед святым образом. Поначалу опешив, мать все-таки отказалась, проворчав, что мы люди набожные, а не какие-нибудь шарлатаны, торгующие воздухом.

Я же в ярости бросилась к отцу, вопрошая, сможет ли Мадонна простить его, простить меня за такой грех. Но отец ответил, что она уже нас простила. Богородица должна была мне помочь, ведь сам он этого сделать не мог. Вне всякого сомнения, это чудо позволит составить мне имя. «Пусть любопытство растет, пусть каждый захочет увидеть Пресвятую Деву, написанную девой-ребенком и завершенную ее собственной рукой. Шумиха поднимется невероятная, Плаутилла, а нам ведь нужно с чего-то начинать».

И вот теперь тень монашки напомнила мне об этом чуде с нежностью, к которой я оказалась не готова. Такой, как она, лгать не хотелось. Евфразия – личность целостная, неделимая, душа ее чиста, словно снежинка, мы же, Бриччи, – всего лишь актеры. Мы ничего не умеем и ничего не можем, кроме как играть свои роли. Единственное, чем нам остается гордиться, – тем, что обычно мы сами пишем себе реплики. Впрочем, я не могу похвастать и этим.

С самого начала затеянной отцом комедии я жила в страхе, что меня разоблачат как самозванку. Хотя в некотором смысле это было бы даже неплохо. И именно вас, сестра Евфразия Креста, я бы выбрала палачом. Свою Мадонну, о которой только и говорят, я срисовала с гравюры Бриччо, который, в свою очередь, скопировал рисунок кавалера д’Арпино. Я не хотела за нее браться и, по сути, не доделала. Это отец выбрал ее в качестве испытания. По завершении ученичества каждый подмастерье должен уметь придумать сюжет и написать на него картину среднего или большого размера. С меня как с женщины этого никогда бы не потребовали. Но испытание есть испытание: если я и в самом деле намеревалась стать художницей, однажды мне так или иначе пришлось бы взять кисть и написать по краю одной из своих работ заветное «INVENIT – PINXIT»[51]. Холст простоял на мольберте несколько месяцев. Я закончила его лишь потому, что, словно под действием каких-то чар, претворила в жизнь добрый совет, данный мне одним молодым художником, любовницей которого я думала стать и непременно стала бы, если бы прежде не уснула.

Но сестре Евфразии я всего этого не сказала. Возможно, мне помешал ее искренний восторг. Или шумная толпа родственниц и благотворительниц, запрудившая приемную монастыря кармелиток. Или, того хуже, ощущение, что мы не одни, что совсем рядом, невидимая для меня, сидит пожилая монашка из самых ревностных, смакуя и запоминая каждое наше слово, чтобы передать настоятельнице. Стыд или подозрительность? До сих пор не могу разобраться.

В первую нашу встречу Евфразия, учитывая мой возраст и социальное положение, куда ниже ее собственных, обращалась ко мне с преувеличенной любезностью. Она даже побеспокоилась о Базилио, который меня сопровождал, но не был допущен в приемную, поскольку в свои неполные четырнадцать лет