Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 28

не заслуживаю любви дочери, о которой никогда не заботился. И, как и Мэй, он, скорее всего, прав, но я все равно рад, что она навещает меня. Каждый раз, открывая рот, я слежу за тем, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы ее оттолкнуть. Если она перестанет приходить – это меня добьет быстрее, чем болезнь.

Меня знобит, что часто происходит, даже когда пригревает солнце. Лея встает, подходит к стенному шкафу и достает еще одно одеяло. И хотя я не верю в Божественный промысел – во всяком случае, не так, как верит мама, даже после всех своих потерь, – но именно в тот момент, когда Лея накрывает одеялом мои тонкие, как палки, ноги, а потом поправляет подушки у меня под головой, последний луч вечернего солнца падает на пару крохотных ботиночек, стоящих на верхней полке в шкафу.

– Ты только посмотри.

Лея поворачивается и смотрит, что я увидел.

– Можешь подать мне те ботиночки, в которые кукла засунута?

Лея тянется и достает их, поднимая облачко пыли, и отдает мне. Голова куклы свесилась набок, глаз-пуговка висит на нитке.

– Это моей сестры, Рути. Тебе рассказывали про Рути?

Она кивает.

– Самая младшая. Которая исчезла.

Она произносит это спокойно, словно читает вслух учебник истории, как нечто настолько отдаленное, что никак не трогает сердце. Наверное, невозможно любить того, кого никогда не было, а для Леи Рути – просто маленькая девочка на расплывчатом семейном фото, сделанном, когда ее самой и в проекте не было.

– Ага, которая исчезла. – Я глажу пальцем запыленную кожу. – Тебе говорили, что это я видел ее последним?

Я делаю глубокий вдох, чувствую, как перехватывает горло, и кашляю, сильно – настолько сильно, насколько еще способен.

– Нет. Тетя Мэй говорила, что она исчезла, когда ты был еще маленький, в штате Мэн. А киджу говорит, что она еще жива. – Лея вытаскивает бумажный платок из коробки у изголовья и вытирает слюну в уголке моего рта.

– Мама никогда не теряла надежды, – шепчу я.

– А ты? Как думаешь, она жива?

– Раньше думал так. Теперь не знаю. Может, тебе покажется странным, но я даже сейчас, столько лет спустя, скучаю по ней.

– Не вижу в этом ничего странного.

Я отдаю ей ботиночки, и она ставит их обратно на полку.

– Дядя Бен когда-нибудь рассказывал тебе – ему кажется, что он видел ее один раз, в Бостоне?

– Нет. Думаешь, он и правда ее видел?

– Он до сих пор клянется, что да. Спроси его, он тебе расскажет.

– Может, ты сам расскажешь?

После гибели Чарли нас совсем не тянуло в Мэн, на ягодные поля. На следующее лето никто из нас туда не поехал, и участки, которыми ведал папа, передали Хуану. Мистер Эллис писал папе и просил нас вернуться, но мама была непреклонна. Эти поездки уже стоили ей двоих детей, и она не собиралась рисковать снова. Честно говоря, думаю, мы все вздохнули с облегчением. Мне исполнилось шестнадцать, и я стал красить дома в городе вместо Чарли, а Мэй работала на стоянке такси – продавала картошку-фри и гамбургеры мужикам, которые называли ее «скво» и хохотали. Обычно она не обращала внимания, разве что иногда плевала им в кофе.

Мы привыкли, что семья стала меньше. Мэй и я видели, как стареют родители, как постепенно ссутуливаются мамины плечи, а папины руки уже не так ловко управляются с топором. Помимо покраски, зимой я работал на лесопилке, от восхода до заката. Весной, когда было еще слишком холодно, чтобы красить, я увольнялся с лесопилки и ехал автостопом в Мэн искать Рути.

Я прожил так всего несколько лет – но все равно слишком долго – один, возвращаясь к родителям, когда меня сгоняли с квартиры за то, что забыл заплатить или разбил окно, случайно заперев за собой дверь. Эти мелочи подпитывали ярость, бушевавшую во мне после гибели Чарли. Мэй, когда не работала, флиртовала с каждым встречным. Но она хотя бы жила отдельно, в городе, в квартире с плесенью в ванной и мышами, но своей. Ни ей, ни мне никак не удавалось найти любимого человека, или хотя бы такого, кто был бы рядом. Словно на нас лежало проклятие.

Бен приехал тогда с нами домой в кузове пикапа, держа Чарли за руку. Потом немного поработал с папой на лесопилке, но работа ему не нравилась, и он, взяв расчет и заняв немного денег, вернулся с друзьями в Бостон. Там ему понравилось, и он решил остаться. Думаю, дело было в девушке из племени нипмуков, с которой он познакомился на одной из демонстраций. Мы потеряли Рути и Чарли, но всем вокруг было плевать – видимо, поэтому Бен на некоторое время ударился в политику. В 1979-м он целое лето прожил с той девушкой в палатке у пруда в Бостоне. Они и еще много других индейцев с той и другой стороны границы требовали у белых выполнить свои обещания.

Я люблю своего брата, но до сих пор считаю, что он поступил довольно жестоко. В один тихий вечер в конце сентября – я тогда снова жил дома, – когда на улице уже холодало, а солнце клонилось к закату, к дому подъехал пикап, и оттуда выпрыгнул Бен. Мама, которая собирала на огороде остатки морковки, увидела его первым. Я щепал растопку за домом, и она крикнула меня. Мама по-прежнему считала приезд детей домой особым, священным событием. Когда я обошел дом, она взяла голову Бена в ладони и, шепча молитву, притянула к губам, а потом обругала его за то, что редко пишет. Когда мама отпустила брата, мы обнялись.

– Рад тебя видеть, Бен.

– И я тебя, Джо. Ты вроде как выше стал.

– Не выше, просто старше.

Он протянул руку и взъерошил мне волосы, а потом мы втроем пошли в дом.

– Надолго приехал? – спросила мама.

– Не знаю. Я с девушкой познакомился, мама. Хорошая девушка, Нина. Она ждет меня назад.

– Так пригласи ее сюда, пусть приезжает. Привози ее, когда яблоки поспеют. Лучше времени, чтобы со всеми познакомиться, не найдешь.

Ужин в тот вечер прошел тихо. Папа с удовлетворением смотрел на то, что осталось от его семьи. Тишину нарушали только звяканье ножей и вилок да посвистывание ветра, который поднимал занавески на окне над раковиной. Этот мирный момент продлился недолго. Бен дважды переставал жевать и порывался что-то сказать, но каждый раз слова замирали у него на губах. Но каждый раз, видя это, я чувствовал подступающую дурноту, будто выпил бутылку скисшего молока. Начался разговор о приезде сборщиков яблок, и мама