Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 27

– Ты меня раздражаешь. Иди нормально.

– Ревнуешь. Признайся же.

Я пронзила его взглядом, которым, как сказала бы мать, можно было убить. Но он выжил.

– Признавайся.

Он произнес это нараспев, и я дрогнула.

– Хорошо. Я немного ревновала. А теперь можешь развернуться и идти рядом?

– Мне кажется, ты меня любишь, Норма.

– Я сама тебе это говорила.

– Да, но теперь у меня есть эмоциональное доказательство.

– Ревность и любовь не одно и то же.

– А я вот думаю, что одно, и расцениваю это как подтверждение.

– Подтверждение чего?

– Того, что я принимаю правильное решение.

Мы пошли дальше, держась за руки, и я позволила себе улыбнуться, просто идти рядом с Марком, наслаждаться этим прекрасным мгновением. Чувство вины, давившее меня весь день, растворилось в теплом августовском воздухе.

Через три недели мы ужинали с Марком у него дома. Комната в общежитии еще оставалась за мной, но большую часть времени я проводила у него. Я приготовила спагетти карбонару, мы болтали о каких-то пустяках, и тут он положил на стол кольцо и придвинул его к моей тарелке. Моя вилка со свисающими с нее макаронами застыла на полпути. Я смотрела то на кольцо, то на Марка, то снова на кольцо.

Он улыбнулся.

– Ну так как?

– Что как? – я проглотила спагетти и улыбнулась в ответ.

– Выйдешь за меня замуж?

Я положила вилку и ложку на стол и взяла кольцо – тонкое золотое колечко с круглым бриллиантом посередине. Когда я подняла его, бриллиант сверкнул в луче света.

– Мне самой его надеть?

– Если ты ответишь «да», то я могу помочь.

– Наверное, – улыбнулась я.

– Значит, «да»!

Через несколько недель после того, как Марк сделал предложение, я досрочно закончила семестр и получила степень по литературе со специализацией преподавание. Я все еще пыталась написать очередной великий роман, но, к своей досаде, не могла продвинуться дальше первых абзацев. Слова вечно были не те, они всегда казались вымученными. Но я знала, что в классе мне не понадобятся свои слова – в моем распоряжении было столько прекрасных слов, написанных за сотни лет уже умершими людьми. А мертвые не возражают, если мы вспоминаем их и пересказываем их истории. Марк пытался вдохновлять меня на писательство, покупая мне дорогие ручки и тетради, и у меня до сих пор сохранилась целая их коллекция – сотни чистых белых листов.

На выпускную церемонию родители приехали в Бостон. Они провели все выходные с тетей Джун и познакомились с Марком. Это была их первая встреча, до того они только слышали о нем от меня по телефону. Он произвел хорошее впечатление, и перед отъездом родители одобрили нашу помолвку. На дорогом мне фото, которое я храню рядом с фото матери на пляже, мы стоим под деревом: я, Марк, тетя Джун, Элис, мои отец и мать. Хотя меня столько держали взаперти, а мать привила мне несоразмерное чувство вины, довлеющее над всеми моими эмоциями, тогда мне казалось, что они дали мне хорошую жизнь, надежный фундамент.

На следующий день после выпуска я забрала свои вещи из общежития и переехала к Марку. Мать красноречиво поджала губы, выражая молчаливое неодобрение. Она относилась к тому поколению женщин, для которых слово «феминизм» было ругательным, а «жизнь во грехе» казалась чем-то предосудительным. Но я была счастлива и рисовала себе свой будущий дом, полный света, из открытых окон которого будет звенеть смех, заставляя улыбаться проходящих мимо соседей. Я намеревалась жить в доме, куда сквозь раздвинутые занавески смотрит солнце, где играют во дворе дети, где фотографии не умещаются на стенах и где нет места разговорам вполголоса. И я выбрала Марка себе в попутчики.

Глава седьмая

Джо

Бен зачеркивает дни в календарике с ярко выделенными католическими праздниками, приколотом к стене рядом с моей кроватью, – это подарок от церкви. Жирные черные крестики перечеркивают мои последние дни. Они постепенно расползаются по листу, оставляя все меньше белого, я же все больше времени провожу в этой комнате, в этой кровати. Даже малейшие движения причиняют боль. Лекарства помогают, но в то же время лишают меня способности ходить без посторонней помощи. Бен и Мэй тоже помогают, но я ненавижу быть обузой, поэтому лежу здесь и наблюдаю за сменой дня и ночи мутными от препаратов глазами. В полдень ослепительное солнце светит прямо в окно, и я смотрю на него, сколько могу, пока не закроются глаза, а потом наблюдаю, как черные пятна, оставшиеся под веками, бледнеют, становясь молочно-желтыми. А потом открываю глаза и снова смотрю на солнце. Иногда я засыпаю, а когда просыпаюсь, солнца в окне уже нет, остается лишь бледнеющий свет. Я пытаюсь устроиться поудобнее, и в это время в коридоре раздаются шаги Леи. Она приходит каждый вторник в 15:30. Лея навещает меня, хотя я ничем этого не заслужил. Вряд ли это может служить оправданием, но тогда мне казалось, что так будет лучше. Я ушел. Но, как в таких случаях всегда говорит мама, дорога в ад вымощена благими намерениями.

– Заходи, – говорю я, не дожидаясь, пока она постучится.

– Привет, Джо.

Она оставляет дверь открытой и садится на узкую кровать, на которой по очереди спят Мэй и Бен. Она никогда не называет меня папой, и это очень больно, но я ей об этом не говорю. Мэй считает, что я не заслуживаю этого титула, и, наверное, она права. У Леи мои глаза, но в остальном она вылитая мать. И кожа у нее светлая, не такая смуглая, как у всех нас. Оно, пожалуй, и к лучшему. У нее атлетическое сложение, но она это ненавидит. В старших классах ее все время приглашали в спортивные команды, а ей нравилось читать и играть на скрипке. Дед, умирая, завещал ей инструмент – еще тогда, когда я скитался, вместо того чтобы быть здесь, на своем месте. Еще до того как я узнал, что частичка меня живет в этом мире. Лея говорит, что не очень хорошо играет, что у нее не хватает способностей, но я не слышу разницы. Мне ее игра нравится.

– Как твоя мама?

– Хорошо. В субботу выиграла четыреста баксов в лото, так что сегодня вечером пригласила нас с Джеффри поужинать в ресторане.

Я никогда не видел этого Джеффри. Мэй говорит, что он очень любит Лею, а Мэй не стала бы врать о таких вещах. Меня он, однако, не любит, хоть мы никогда и не встречались. Говорит, что я