Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 16

продуктов и магнит с зажимом, в который мать вставляла счета. Когда они приходили по почте, она вешала их на холодильник, чтобы в следующий раз, когда поедет в город, оплатить и спрятать в конторский шкаф в подвале. В гостиной над диваном висело их свадебное фото и два моих. На первом мне было четыре или пять – я, в платье из тафты, перепуганная насмерть и – как говорила тетя Джун – «очаровательно хмурая». Второе каждый год обновлялось после визита в город к фотографу. Я, в новом платье, специально купленном по этому случаю, вымученно улыбаюсь на фоне фальшивых осенних листьев. Предыдущий портрет снимали и прятали в тот же самый конторский шкаф в подвале. Проходя мимо фотографии с улыбающимися девочками, я остановилась и впервые задумалась, почему именно она не сгорела при пожаре.

– Ведь у нас раньше было больше фотографий? – Мы сидели за обеденным столом, и я рассеянно двигала по тарелке кочанчик пареной брокколи.

– Каких фотографий? – папа разрезал свиную отбивную, но остановился и взглянул на меня.

– Наших. Семейных фото. Почему у нас их так мало?

– У нас вполне достаточно фотографий. – Мама отпила воды из стакана и взглянула на папу.

– Не знаю почему, но помню, что раньше было больше. – Я наколола брокколи на вилку и поднесла к носу.

– Перестань обнюхивать еду, ешь. Воспитанные люди еду не нюхают. – Мать поставила стакан на стол и продолжила: – У тебя слишком буйное воображение. Ты же знаешь, что при пожаре сгорело почти все. Я спасла только наше свадебное фото. – Она положила вилку и нож на стол и промокнула губы уголком салфетки. – Тебе было всего четыре. Ты не можешь помнить.

– А как же эта ваша фотография с тетей Джун? – спросила я.

– Это копия, твоя тетя сделала ее для меня после пожара, – не замедлила она с ответом.

Я пожала плечами и вернулась к еде.

– Ладно, – я запихала брокколи в рот и глотнула воды.

Я бы и забыла, наверное, о том разговоре, но через неделю мне разрешили поехать в церковный лагерь. Несмотря на все ужасы, которые воображала себе мать, ничего страшного со мной не случилось. Ни злодеев, прячущихся за деревьями, ни смертельных водоворотов в озере, ни обрывов, с которых я могла бы упасть. Целых три дня я провела вне дома: спала на железной кровати, каталась на каноэ вдоль берега озера, где в воде отражались яркие осенние листья, подпевала гимнам вечером у костра, подкрепляя религиозное чувство поджаренным на палочке маршмеллоу. Я впервые вкусила свободы, и вкус ее оказался бесподобным. Мне предстояло получить больше свободы, но лишь годы спустя я поняла, почему это произошло.

Судьба любит шутить над нами. Она подкидывает нам подсказки, просто чтобы посмотреть, сможем ли мы сложить два и два и увидеть смысл там, где даже не думали его искать. Мне она сделала очень толстый намек – совершенно ясный теперь, когда я знаю правду, – но в то время я предпочла проигнорировать его в обмен на свободу и новый велосипед. Я тогда училась в седьмом классе. Нам задали изобразить кровеносную систему, и мне были нужны красный и синий карандаши и бумага для рисования. Мать хранила подобные вещи в подвале – там стояли стеллажи с засушенными листьями и растениями, цветной бумагой, нитками и фетром. Я рылась на полках и вдруг наткнулась взглядом на конторский шкаф, в который она убирала счета, – холодный, серый, облезлый от старости и покрытый тонким слоем пыли. Мне никогда не запрещалось открывать его, поскольку было ясно, что внутри нет ничего для меня интересного. Но в то воскресенье я почему-то открыла шкаф и заглянула внутрь. В первом ящике, как мне и говорили, лежали старые счета за электричество и налоги на дом, налоговые декларации, аккуратно разложенные по годам и месяцам в разноцветные папки. Но содержимое нижнего ящика было совсем иным. Вместо счетов и документов, до которых мне, четырнадцатилетней, не было никакого дела, я обнаружила фотографии, небрежно сваленные в кучу, словно назло матери и ее страсти к порядку.

Перебирая фотографии знакомых, но еще молодых лиц, я переворачивала их и читала даты и имена, выведенные на обороте четким каллиграфическим почерком матери. Нашла мать и тетю Джун, молодого папу, почти без морщин на лбу и с лишь слегка тронутыми сединой волосами. На одном особенно удачном фото они сидели втроем за раскладным столиком на фоне океана в рамке высоких сосен. Я перевернула его и прочла: «Джун, Линор и Фрэнк, июль 1960 года». Мне тогда было два года. Но на снимке не было ни меня, ни игрушек, ни кукол – ни единого намека на ребенка. Там было много фотографий: мать с папой на свадьбе, молодые тетя Джун и Элис, под ручку, подбоченившись, смеющиеся в камеру. Фотографии на вечеринках, на пляже, на барбекю и церковных службах. Некоторые сделаны еще до моего рождения, но на тех, где я должна была уже появиться, меня тоже не было.

– Норма, поднимись сюда и помоги мне. Что ты делаешь в подвале? Там сыро, простудишься.

Я взяла семейное фото на фоне океана и засунула в задний карман, а потом закрыла ящик и дернула за шнурок выключателя, снова погрузив подвал во мрак. На верхней ступеньке меня пробрала дрожь. Из сырой прохлады я вышла в теплый уют согретой солнцем комнаты, где желтая полоса света из окошка указывала мне путь от лестницы в подвал в кухню. В конце солнечной дорожки на засыпанном листьями полу стояла мать.

– Помоги мне с этим.

Она подняла пучок остролиста, который рос как сорняк в канавах и полях. Серо-коричневые стебли, усыпанные красными ягодами, были срезаны под корень под идеальным для сохранности углом. Мать собирала остролист, чтобы украсить церковь к Рождеству. Даже такая простая вещь, как его сбор, совершенно не вязалась с той матерью, которую я знала. Обмотав платком идеально уложенные волосы, в болтающихся на руках садовых перчатках и резиновых сапогах, которые папа надевал зимой, когда чистил снег, она бродила по высокой траве и залитым водой канавам. Увидев ее, раскрасневшуюся от свежего октябрьского воздуха, я невольно испытала прилив любви.

Когда мать стала связывать ветки в пучки шпагатом, я вытащила фотографию из заднего кармана и положила перед ней на стол.

– Мама, почему меня нет на этом фото?

Она замерла, положила ножницы и взяла фотографию, осторожно, будто та могла вспыхнуть. На ее верхней губе выступили капельки пота. Она сделала глубокий вдох, словно собиралась заговорить, но ничего не сказала. В ожидании ответа я