Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 15

меня в бумажнике, который лежит на ночном столике между стаканами с водой и таблетками. В те дни, когда никто не приходит меня навестить, я наблюдаю, как в нагревающейся воде образуются мелкие пузырьки воды. Смотрю, как они отделяются от дна, и гадаю, какой из них первым всплывет вверх на коричневом фоне флаконов с лекарствами.

Та зима после первой поездки в лес с папой тянулась медленно и скучно. Приходили письма от родни, и мама читала их вслух, а потом прижимала листки к груди. Иногда она плакала, иногда – нет. Некоторые письма удостаивались чести быть заложенными между страниц Библии. Если приходило особенно хорошее письмо, мы получали печеные яблоки с корицей и маслом. Когда пришла весна, мы занялись посадками, но сажали только то, что должно было созреть до нашего отъезда в Мэн, – в основном капусту, стручковую фасоль и клубнику, которые кипятили, закатывали в банки и убирали в подвал на зиму. Мама расстроилась, когда из школы пришло письмо о том, что я не готов к переходу в следующий класс. Я всегда учился плохо, предпочитая смотреть в окно, а не прислушиваться к тому, что говорят в классе, и так далеко уносился в воображении, что однажды получил от директора по рукам за рассеянность – даже толком не поняв, в чем дело. Маме с папой я ничего не сказал. Пришлось неделю прятать волдыри на руках, а потом врать, что слишком сильно дернул веревку. Как оказалось, это был мой последний полный год в школе. На следующий я бросил учиться после первого полугодия. Читать я умел – достаточно, чтобы осилить вестерн Луи Ламура, – а также складывать и вычитать в столбик и расписываться. Я не видел смысла учить что-то еще, и никогда в жизни не раскаивался по этому поводу.

Однако мама волновалась из-за меня всю весну и заставила меня взять с собой в Мэн учебники по математике и чтению. Перед отъездом я искал место, куда бы их припрятать, и наткнулся на старые ботиночки Рути. Кожа была все еще мягкая, хоть и покрылась пылью, шнурки не завязаны. Я снял их с полки и поднес к глазам. Глазки-пуговицы куклы моей сестры печально смотрели на меня в полумраке. Мы уехали через два дня, убрав ранние летние фрукты и овощи в подвал и надежно закрыв дом, – мальчики в кузове пикапа, а Мэй с мамой в тесной кабине. В том году Чарли поехал с нами, но сказал, что в последний раз. Он думал открыть собственный бизнес, красить дома, и, возможно, я мог бы работать с ним. Кто мог знать, что это станет нашей последней летней поездкой в Мэн.

Глава четвертая

Норма

Даже когда я стала старше и самостоятельнее, мать пыталась держать меня рядом с собой, дергая за невидимую цепь и притягивая к себе, если я хоть чуть-чуть отдалялась. Я любила папу и знала, что он любит меня, но его любовь была другой. Несмотря на некую отстраненность, в ней была легкость. Его любовь никогда меня не придавливала.

– Мать… – Он потер лоб большим и указательным пальцами. – Она нервная.

Папа сидел в гостиной, на коленях закрытая книга, заложенная носовым платком. Рядом стакан виски без льда. Я сидела на оттоманке лицом к нему, упершись локтями в колени.

– Не забывай, она многое пережила. Родители умерли, когда она была совсем маленькая, и ее растили дедушка с бабушкой. Они не обращались с ней жестоко, но и не любили. Норма, она любит тебя так, как ее саму никогда никто не любил.

Он подался вперед и положил руку мне на колено.

Мои дедушка и бабушка погибли в автокатастрофе, когда маме было три, а тете Джун шесть. Мать о них не рассказывала, и я не видела ни одной их фотографии. А по рассказам тети Джун, их собственная бабушка часто напоминала, что уже вырастила своих детей и что они с мамой могут рассчитывать на кров и еду, но не больше. Им рано пришлось научиться самостоятельности и надеяться лишь друг на друга.

– А потом эти выкидыши. Это оказалось для нее слишком.

Все детство я жила в тени младенцев-призраков. Матушку неотступно преследовали воспоминания о них, она словно носила их с собой, постоянно натыкалась на зияющую пустоту и падала, а в падении обвиняла меня.

– Ей так хотелось, Норма, так хотелось иметь полный дом детей, и с каждым разом она тосковала все сильнее. А потом появилась ты, и в ее глазах снова забрезжил свет. Но порой мне кажется, что тоска проникла так глубоко, что останется в ней навсегда.

Отец откинулся в кресле и схватил книгу, которая начала соскальзывать у него с колен.

– Она слишком волнуется. Я просто хочу поехать в лагерь. Это всего час езды. Две ночевки. – Я ни разу еще не уезжала из дома, и Джанет тоже собиралась поехать. – Это приходской лагерь, папа. Чего она так боится?

Мать пошла прилечь, сетуя, что от моей неблагодарности у нее разболелась голова, поэтому я говорила шепотом.

– Я с ней поговорю. – Папа подтолкнул пальцем очки повыше на переносицу и взял книгу.

Я сидела еще минуту, глядя на него, пока он не поднял глаза и не кивнул на дверь.

– А теперь исчезни и дай спокойно почитать.

– Я не могу исчезнуть при всем желании. Мне запрещено уходить из дома.

Он сочувственно улыбнулся, а я пошла к себе в комнату, мимо фотографии мамы и тети Джун, которая висела рядом с моей дверью. Всю мою жизнь она висела посередине стены в полусумраке коридора. На черно-белой фотографии две девочки стояли на ступенях церкви, обе в шляпках, вытянув руки по швам, но с широкими озорными улыбками.

Это была одна из немногих фотографий у нас дома, и я не видела ничего странного в том, что их так мало, пока Джанет не пригласила меня к себе на день рождения. Мама, конечно, тоже пошла и предлагала помочь родителям, но в итоге сидела на диване с чашкой чая в руке, не спуская с меня глаз. Только в школе и в душе мама не нависала надо мной, и, не сомневаюсь, будь это возможно и прилично, она бы смотрела за мной и там. Все стены и полки у Джанет сплошь покрывали фотографии детей самых разных возрастов, бабушек, дедушек, свадеб, а холодильник был облеплен поляроидами. У нас на холодильнике висел только список