Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 84

даже настоятельно необходимыми для обеспечения беспрепятственного плавания в наших восточных водах. «В настоящем году, — пишет один моряк в конце 1894 года, — истекает пятнадцать лет со времени основания регулярных описных работ, ставших задачей «Отдельной Съемки в Восточном океане». Указанный промежуток достаточно велик для того, чтобы уяснить себе результаты этих работ. К сожалению, эти результаты так и остаются замкнутыми в рамки официальных отчетов. До сих пор мы не имеем даже верной карты залива Петра Великого!» (курсив в подлиннике). Между тем, потребность в верных картах растет с каждым днем, и желание плавать не ощупью проявляется настоятельнее.

Как бы то ни было, судно, на котором я в данный момент нахожусь, по причинам, указанным мной раньше, не испытывает на себе влияния упомянутых неблагоприятных факторов и бодро и смело мчится вперед под всеми парусами.

К рассвету мы уже были вблизи Владивостока.

Скоро показались вправо от нас пустынные острова (Попова, Ракорд, Русский), объятые голубоватой дымкой морского тумана.

...На улицах было пусто

Пред нашими глазами внезапно обрисовался в предрассветной мгле величественный контур скалистого мыса Эгершельда, до наших ушей уже начал доноситься немолчный шум вековечных бурунов, разбивающихся об утесы материкового берега.

Восток едва заалел, окрестные горы едва окрасились розовым цветом, — вестником близкого появления из-за горизонта дневного светила, — когда «Новик» замедлив ход, подошел к своему месту на рейде, бросил с грохотом якорь, вздрогнул и внезапно остановился на месте, обозначенном ярко-красного цвета баканом конической формы.

Бакен бесшумно закачался на дремлющей поверхности рейда.

Рейд, на котором там и сям видны были силуэты военных и коммерческих судов, китайских джонок и корейских шаланд, был еще тих и спокоен.

Город спал. На улицах было пусто.

Шлюпочник-манза, разбуженный грохотом якорной цепи, спущенной в воду с «Новика», выглянул из своей шлюпки и направился к нам, медленно и словно нехотя гребя единственным веслом.

Матросы спустили трап.

Я спустился вниз, сел в шлюпку и отправился в город.

XVII. В тайге

Жизнь на далекой, едва развивающейся окраине, при всех своих подчас весьма ощутительных неудобствах и лишениях, обладает, однако же, одним драгоценным и нигде в другом месте незаменимым свойством.

Когда сердце долго зажившегося на одном месте европейца начинает глодать невыносимая тоска, когда все окружающее надоест ему и опостылеет, когда, наконец, давление окраины и её своеобразных условий начинает сказываться особенно сильно, — то стоит ему только сделать несколько десятков верст в сторону от угнетающего его мирка — города или урочища, — и он уже попадает совсем в другой мир: — он уже стоит лицом к лицу с первобытной природой.

Все, что его до сих пор волновало и мучило, все, что лишало его сна и покоя, — все это тускнеет и меркнет пред обаянием великой природы, встречающей путника здесь (в глубине края, подальше от людских поселений и морского прибрежья) во всей своей первобытной красоте, во всем своем величии и мощи.

В течении своего трехлетнего пребывания на нашей восточной окраине мне не раз приходилось прибегать к этому целительному средству. Нужно, однако, правду сказать, оно далеко не всегда оказывалось действительным: путешествие по Уссурийскому краю дарит иногда туриста такими картинами и впечатлениями, которые не всегда по плечу слабым нервам европейского жителя.

Одна экскурсия особенно сохранилась в моей памяти, может быть, потому, что мне тогда впервые пришлось быть очевидцем грандиозного пала, — этого беспощадного бича, с всесокрушающей, стихийной силой уничтожающего вековые, дремучие леса Уссурийского края.

Я выехал, помню, из Владивостока в ясный августовский день, держа путь через селение Шкотово «на Сучан» (т. е. в долину р. Сучан, находящуюся на северо-востоке от Владивостока[98], считающийся житницей Уссурийского края и являющийся в то же время почти предельной на северо-востоке границей культурных поселений нашей далекой окраины. Дальше Сучана, вплоть до Татарского пролива, на тысячи верст тянется уже безлюдная, неизвестная и неисследованная тайга. Лишь кое-где по берегу Северо-Японского моря разбросаны уединенные посты и урочища, изредка посещаемые попутно заходящими в них судами. Сухопутного сообщения с культурными центрами окраины они не имеют и туда приходится пробираться либо верхом, либо пешком по звериным тропам.

С Сучаном сообщение более удобно. Сюда можно проехать или на том же пароходе «Новик» (на котором я уже плавал однажды из Посьета) до бухты Находка, в которую изливается Сучан, или же по колесной дороге, недавно, всего 3-4 года назад, проложенной в дремучей тайге.

Я ехал сухим путем, хотя самый процесс передвижения не предвещал мне ничего утешительного: в то время (три года назад) дорога была только едва-едва кончена и вся еще пестрела пнями и кочками.

Часа два-три спустя по выезде из Владивостока я уже сворачивал в Подгородней[99] круто в сторону от главного краевого почтового тракта, ведущего к Хабаровску.

День был ясный и солнечный. Лето приближалось к концу. Начиналась чудесная, безоблачная уссурийская осень, украшающая землю, отдыхающую, наконец, от бесконечных летних туманов, бесчисленным множеством цветов, которые растут на приволье, пышно расцветают и распространяют вокруг себя живительный аромат.

Дорога шла сначала опушкой тайги между нагроможденными друг на друга громадами гор, — отрогами Сихотэ-Алиня, — то там, то здесь прерываемыми глубокими оврагами, ущельями, падями, лощинами.

Хотя я еще и не в настоящей тайге, но близость её уже ощущается: окрестные виды становятся величественней, суровей и разнообразней. Вот, в трепете льются темные воды по мрачным ущельям; дальше — журчит серебристый горный ручей и скромно бьют родники прозрачно-хрустальной воды. В одном месте неуклюжий фазан пробудил своим криком тихую долину от безмятежного сна. Оживилась долина: перекликаются дрофы и тетерева, шепчутся ели, кивая в такт таинственным речам своим вечнозеленым нарядом, говорят ручейки.

На минуту, когда мы углубляемся в чащу, — все вдруг стихает; самое небо скрывается из наших глаз. Но лишь только мы выезжаем на освещенную солнцем лужайку, как до нас уже доносится тот немолчный говор, та музыка преддверия тысячеголосой тайги, которая проникает в самые сокровенные тайники сердца и заставляет его биться сильнее...

Мы спустились в глубокий овраг. На дне его мрак все больше густеет. Мы попадаем, наконец, в мощные объятия тайги, — тихой, задумчивой, молчаливой и мрачной. Чистый, здоровый и прохладный воздух гор, освежавший до сих пор лицо мне и вселявший бодрость во все члены, сменился другим, — благоухающим, ароматным воздухом дремучей тайги.

Горные цепи, покрытые густой гривой зеленых лесов, поднимая вершины, уходят вдаль от меня. Удаляясь, они как бы