Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 57

— Там, — говорили им хун-хузы, — вы не встретите ни диких зверей, ни ущелий, ни пропастей, но зато вам не встретится по пути ни одной фанзы. Это, конечно, не должно пугать вас, — вы, ведь, уже бродили по корейским горам. Но зато там есть нечто другое, от чего нет почти никакого спасенья. Не желали бы мы быть на вашем месте, если с севера начнет дуть суйфун. От него не не укроешься на гладкой поверхности амурского льда. Он пробирается всюду и хоть укройся тремя медвежьими шкурами — он и под ними достанет тебя. Помните это и берегитесь суйфуна, — повторили они на прощанье.

С большим трудом и лишениями достигли, наконец, корейцы, устьев реки Монгугая, впадающей в залив против самого почти Владивостока, находящегося на противоположной стороне Амурского залива. Владивосток — здесь, близко: в ясную, солнечную погоду они могли бы уже видеть увенчивающие его горы. Перейти бы только этот залив!

Погода, по-видимому, изменилась к лучшему; ветер уже не дул таким бешенным вихрем, как раньше, и только изредка, точно шутя, вздымал и кружил кое-где клубы пушистого снега.

Даже солнце на минуту проглянуло из-за туч. Все предвещало хорошую погоду, и изнеможденные путешественники с удвоенной энергией двинулись по льду по направлению к Владивостоку. Дорога была, в общем, не дурна, и им было даже приятно скользить по примерзшему ко льду снегу после прежних мучительных переходов в горах. Кое-где только на своем пути они встречали глыбы льда, стоявшие, словно крепости, среди всей этой ледяной равнины. Путники обходили их и вновь продолжали идти вперед. Скоро очертания только что оставленного ими берега уже настолько слились с ледяным покровом залива, что, даже обладая самым острым зрением, нельзя было бы различить, где кончается материк и где начинается царство льда.

К вечеру корейцы достигли почти средины залива и прилегли отдохнуть, прижавшись друг к другу за выступом громадной льдины, возвышавшейся на большое расстояние над уровнем ледяной поверхности Амурского залива.

Они были одни на всей бесприютной глади залива.

Ветер, не сдерживаемый ничем на своем пути, гулко свистел в воздухе, вздымая снежную пыль по всей необъятной поверхности застывшего и точно окаменевшего моря. Куда ни бросишь взгляд — всюду лед, лед и лед. Лишь кое-где однообразие этого пейзажа скрадывалось одинокими глыбами льда, прикованными к своим подножьям. Тоскливо, сиротливо и, бесприютно чувствовали бы себя корейцы в этой обстановке, если б не окрылявшая их надежда на другой день быть, наконец, во Владивостоке.

«Как ни холодно становилось нам, — говорил мне Ту-юн-шан, — однако мы чувствовали, что нам нужно уснуть для того, чтобы сберечь силы за завтра. А их уже у нас оставалось так мало!»

Кое-как примостились они, сгребши для теплоты снег в одну кучу, и, наконец, уснули, волнуемые ожиданьем и страхом.

...Страшный треск над самыми их головами, точно канонада из пушек, разбудил их внезапно около полуночи. Они вскочили со своих мест, обезумев от ужаса и страха, и тут только поняли причину этой внезапной тревоги.

Начинался суйфун.

Что было с ними дальше, расскажу словами самого Ту-юн-шана.

«Мы решились идти вперед, — сказал он мне. — Вперед, во чтобы то ни стало! Авось, мы еще успеем дойти до берега раньше, чем суйфун разыграется в настоящий шторм?!»

«Но мы не знали, с каким страшным врагом имеем дело. Еще хуже, — мы не знали, что суйфун уже в самом разгаре. Треск льдины, за которой мы ночью укрылись, мог бы уже сам по себе служить нам предостережением, но по неведению мы пренебрегли им и двинулись в путь, и это было причиной гибели всех моих спутников».

«Как только мы вышли за льдину, нас подхватил бешенный вихрь и, не сдерживаемый ничем, понес нас в разные стороны по гладкой поверхности Амурского залива. О сопротивлении и думать нельзя было: ноги скользили, не находили точки опоры, и почва буквально уходила у нас из-под ног. Нас несло прямо в море... Несло с головокружительной быстротой... До моих ушей уже доносился шум волн рассвирепевшего моря»...

«Я знал, что ледяной покров оковал воды залива только близ материка и что дальше к югу, на расстоянии, приблизительно, пятнадцати-двадцати верст от того места, где мы находились, море никогда не покрывается льдом... вспомнил во время этого бешенного полета, что еще дня два-три назад, с высокого берега, которым мы шли, я видел на горизонте седые, волнующиеся гребни этого огромного, прожорливого, ненасытного чудовища, — я вспомнил об этом — и обезумел от ужаса: ведь это уже смерть, настоящая смерть? От неё, ведь, нет спасенья»...

Сильный удар в голову прервал нить его мыслей, и он потерял сознание...

* * *

Спустя несколько часов, по заливу проезжал один русский купец на тройке лошадей, возвращаясь из Славянки во Владивосток, и заметил человеческие ноги, торчащие из расщелины между двумя огромными льдинами. Когда несчастного вытащили оттуда, то оказалось, что он весь покрыт ранами, царапинами и ссадинами, как будто кто-нибудь несколько часов под ряд с силой бил его об лед. Он почти замерз и с большим трудом удалось его вернуть к жизни.

«Этот человек был я, — закончил свой рассказ Ту-юн-шан, — остальные все погибли»…

XII. На корейско-китайской границе

Снова тарантас и почтовая тройка... Опять несмолкаемый звон колокольчика, почтовые станции, ухабы и кочки...

Мы едем, по-прежнему, обширной степью, которой еще никогда не бороздил плуг своим острым ножом. Лишь кое-где к почтовой дороге подходит тайга с своими корявыми низкорослыми деревьями (морской берег близко от нашей дороги, и действие туманов сказывается очень сильно на древесной растительности). Тайга на короткое время обступает нас со всех сторон и затем вновь отходит в сторону, скрываясь за горизонтом вдали.

Дорога местами производит грустное впечатление: ни одного деревца кругом, ни одного зеленого пятнышка: черные пади, уклоны, крутые оголенные склоны гор и хребтов угрюмо и печально глядят на нас своими почерневшими пнями. Все кругом выжжено «палами»[69], — этим страшным бичом южно-уссурийского края. Не на чем глазу отдохнуть. Все окрестности похожи на сплошную обуглившуюся массу. Травки нет и в помине: вместо неё — обгорелые, обуглившиеся иглы, которые прокалывают обувь, когда станешь на землю. Кое-где лишь на всем этом грустном фоне желтовато-зелеными пятнами выделяются