Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 56

Волнуемые страхом, надеждой и самыми тягостными мыслями, провели корейцы несколько дней под гостеприимной кровлей китайских разбойников, не решаясь первые возбудить вопроса о дальнейшей своей судьбе. Хун-хузы также молчали, как будто и не существовало никакого вопроса и как будто их неожиданное к ним появление в количестве, вдвое их превышающем, не создавало никаких осложнений в вопросе о пище.

Прошло несколько дней. Корейцы немного отогрелись, отъелись, поправились, «вошли в силу», оставлявшую, впрочем, желать очень и очень многого, но, все-таки, в сравнении с тем, что они представляли собой до сих пор, они были теперь почти геркулесами.

— Ну, — сказал им один из хун-хузов, — вы теперь отдохнули и подкрепились. Что ж вы думаете дальше предпринять? У нас, вы сами знаете, долго оставаться нельзя, не то и мы погибнем голодной смертью.

Переводчик перевел корейцам этот вопрос, которого они со страхом и трепетом ожидали все дни; но те только переглянулись и поникли головами, ничего не ответив ему. Да и что могли бы они сказать? Хун-хуз подождал немного, затем сказал с улыбкой:

— Я знал, что вы ничего мне не скажете, потому что и сказать то вам нечего. Ну, так слушайте же, что я вам скажу...

«Мы вздрогнули, — рассказывал мне Ту-юн-шан, — и впились глазами в хун-хуза и в нашего переводчика, стараясь по выражению лиц говоривших прочитать тот приговор, который постановили между собой хун-хузы».

«Но бесстрастное, как всегда, лицо китайца не говорило ничего ни нашему уму, ни сердцу; мы было совсем приуныли, и только увидев внезапно просиявшее лицо нашего переводчика, поняли, что мы спасены».

Торопливый перевод речи хун-хуза не замедлил подтвердить их надежд и радостных предположений.

— Мы порешили между собой, — сказал им хун-хуз, — что отпустить вас одних в Россию (т. е. в Уссурийский край) нельзя, — все равно не дойдете. Оставить вас здесь тоже нельзя: нам всем есть нечего будет. Лучше всего сделаем так: вы побудете у нас еще несколько дней, отдохнете, подкрепитесь, а потом мы приводим вас до первого жилья, которое встретим в тайге. Мы отправились бы с вами дальше, до Владивостока, но нам, знаете, нельзя туда. Так лучше. Да вот что еще: у нас есть кое-какая лишняя одежда, так вы возьмите ее себе, а то так, как вы ходите, нельзя: замерзнете, того и гляди.

«Нужно ли вам говорить, — рассказывал мне Ту-юн-шан, — каким чувством благодарности к этим людям преисполнились наши сердца. Мы плакали от радости и на душе у нас стало так хорошо, как еще ни разу не было с того памятного дня, как мы оставили свою родину».

Дней через пять они отправились в путь.

Вьюга злилась все так же; дорога была по-прежнему скверна и опасна; но несчастные путешественники уже иначе относились к этим неудобствам пути. Самый вой заунывного ветра, печально отдававшийся раньше в их сердцах и точно певший им бесконечную похоронную песнь, наполнявшую их жутью и тоской, — теперь звучал для них радостнее.

На пятый день они добрались уединенными лесными тропинками, известными только провожатым, до другого логовища хун-хузов, находившегося уже на русской границе, в пределах Уссурийского края.

Передохнув здесь несколько дней, они снова отправились в путь, но уже в сопровождении других хун-хузов.

Так шли они от фанзы к фанзе около двух недель род ряд без особенных приключений, если не считать гибели одного из своих спутников.

Однажды им пришлось проходить по крутому скату горы. Вдруг перед ними словно оборвалось что-то. Глянули — и обмерли от страха: почти из-под самых ног с шумом и грохотом, — должно быть, от сотрясения, производимого их шагами, — оторвалась огромная глыба затвердевшего снега и исчезла в пропасти, унося с собой одного из их спутников. Помочь ему они и думать не могли. Они боялись, как бы и их всех не постигла та же участь и поспешили подальше убраться с этого места, которое они приняли было за твердую землю. И это сделано было ими весьма кстати. Не успели они отойти саженей двадцать, как вся та часть предполагаемой ими суши, на которой они только что были, с грохотом свалилась туда же в пропасть, распадаясь на тысячи кусков.

Злополучный спутник был окончательно погребен под обрушившимся на него лавинами снега. Он даже не успел крикнуть, и спасшиеся видели только, как он, точно в снежном облаке, унесся на дно гигантского ущелья, кувыркаясь в воздухе, и исчез из глаз.

Вскоре они вышли на тракт (почтовую дорогу), ведший от хутора Славянки почти по самому берегу Амурского залива.

Выведши их сюда, добровольные проводники заявили им, что они должны с ними здесь расстаться. Они боялись встреч с русским начальством, которые могли бы окончиться для них весьма прискорбно, и вынуждены были оставить корейцев на произвол судьбы.

Однако, самая трудная часть пути была пройдена; самые жестокие испытания остались позади и отошли уже в область тяжелых воспоминаний. Осталось пройти всего не более семидесяти верст до Владивостока, — и они были уже так близки к конечной цели своего путешествия... Но когда они снова остались одни, без провожатых, сердца их тоскливо сжались в предчувствии какой-то беды. А, казалось бы, отчего? Провизии у них было вдоволь: хун-хузы дали им на дорогу целый ворох рисовых лепешек. Платьем они также, в сравнении с прежним, в достаточной степени снабжены были суровыми обитателями тех уединенных фанз, которые по пути посещались ими, и далеко уже не так, как прежде, страдали от стужи. У них даже была с собой бутылка крепкого ханшина на случай, если кто-нибудь будет сильно страдать от жестоких морозов. Даже погода значительно утихла по сравнению с прежним и ветер, хотя и крутил вихри по дороге, вздымая целые тучи снежной пыли, но все же это было затишье в сравнении с тем, что они испытали раньше на корейской границе.

«Таким образом все, казалось бы, говорило за счастливый исход «голодного похода», а между тем, — рассказывал мне Ту-юн-шан, — сердце-вещун! — нам становилось и страшно и жутко в предчувствии какой-то беды, и мы чувствовали себя одинокими и беспомощными».

Была, впрочем, одна — и уже не мнимая, а вполне реальная — причина, приводившая в смущение самых отчаянных храбрецов, и служившая отчасти объяснением этого упадка духа. Они знали, — их предостерегали хун-хузы, очевидно хорошо изучившие всю эту местность, где они совершали свои кровавые