Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 5

К каули более, чем к кому бы то ни было, применима латинская поговорка, гласящая: omnia mea mecum porto[4].

Вся сила каули в спине, все «орудия производства», исключая спины, заключаются в деревянных рогульках[5], перевязанных обрывками бечевок и тряпок; все его имущество состоит из того, что надето на нем, вся его казна — у него за заплатанным поясом.

Возвращается ли барыня («мадам» или «бабушка», как называют каули всякую русскую даму) с базара, — каули плетется за ней, таща за спиной в рогульках покупки её; перебираетесь ли вы на квартиру, — каули тащится за вами следом с громоздкой мебелью, укрепленной за спиной на тех же рогульках; нужно ли таскать кирпичи на второй или третий этаж, разгрузить ли пришедший на рейд пароход, — каули все это делает при помощи все тех же рогулек. Иной способ работы неизвестен ему.

При существующей в крае дороговизне извозчиков и при почти полном отсутствии в нем так называемых дрягилей (ломовых телег), каули является для местных жителей незаменимым, так как вполне заменяет собой ломовых лошадей и вполне искупает недостаток, от того ощущаемый.

При всем том, труд каули поразительно дешев. За одну-две, maximum пять или десять копеек он буквально готов тащить восемь пудов на спине на край света.

Вековая нужда, испытываемая корейцем на родине, постепенно до того понизила и сузила уровень его потребностей, что этих с таким трудом зарабатываемых денег не только хватает ему на прокормление, но они еще дают ему возможность делать «сбережения» про черные дни... Это и неудивительно, впрочем. Почти единственной пищей несчастного каули служит буда (корейское пшено) или, в лучшем уже случае, один, много — два фунта в день риса, стоящего здесь очень дешево: не более одной копейки за фунт.

Характер каули притом же таков, что раз у него есть сбережение... в две-три копейки «на черный день», — никакие силы земные не сдвинут уже его с места, не смогут заставить его побороть свою просто непостижимую лень и прекратить свое dolce far niente[6] с никогда не выпускаемой трубкой изо рта.

Благодаря этому, редкие каули выбиваются в люди и достигают материального благосостояния и обеспечения. Мне лично вовсе даже почти неизвестны подобные случаи.

Благодаря тому же отсутствию в них всякого интереса ко всему окружающему миру и непреодолимой любви к трубке и бесцельному, безмолвному, сосредоточенному сиденью на корточках по целым часам, редкие из них умеют объясняться по-русски и знают более двух-трех необходимых слов: «лябота», «капитана» (так называют всякого русского инородцы Уссурийского края), «бабушка», «копейка» и немногих других.

Неудивительно, конечно, что им приходится быть почти постоянными жертвами беззастенчивой, откровенной эксплуатации со стороны всякого, кому только не лень их обидеть и обсчитать и что они являются постоянной страдательной стороной в отношениях со своими нанимателями.

После всего сказанного о каули не трудно представить себе, при каких ужасных условиях должны жить эти несчастные, которых, по всей справедливости, можно отнести к категории парий азиатского Востока.

Мне доводилось позже не раз посещать их жилища и видеть, как живут владивостокские каули. В городе они редко снимают квартиры. Большей частью, они ютятся на окраинах города в землянках, полуразрушенных амбарах, сараях или же целыми таборами в «фанзах» (туземное название жилого строения) за городом.

В последнее время их все больше и больше оттесняют за город, даже на некоторое от него расстояние ближе, к тайге, в виду того, что, как это дознано продолжительным опытом, жилища или фанзы корейцев являются постоянными источниками и очагами всяких заразных болезней.

Действительно, трудно представить себе что-нибудь более антигигиеничное, чем жилище корейца и личность его обладателя.

Я имел случай с наглядностью убедиться в этом уже в первый день своего пребывания в крае, когда, возвращаясь с прогулки по городу, забрел на «Семеновский покос»[7] и полюбопытствовал заглянуть во встретившуюся мне по пути корейскую фанзу.

Это оказалось легкое деревянное строение с огромными щелями в стенах, беспорядочно залепленными землей или глиной, с крышей, прикрытой хворостом, обильно отягченным толстым слоем земли. Пол внутри — земляной, даже не освобожденный от верхнего травянистого слоя. Окон нет, двери также отсутствуют; вместо них — тряпичный или сделанный из грубой циновки полог или худо сбитые деревянные доски, не висящие на петлях, а только приставленные к дверному отверстию. Эта же дверь защищает жилище корейцев от зимнего мороза и холода, несмотря на то, что зимой морозы достигают иногда почти 25° ниже нуля по R°, а дующие почти беспрерывно в течении всей продолжительной уссурийской зимы северные ветры вносят холод и стужу даже в хорошо отстроенные дома европейской архитектуры.

Печи, в общеевропейском значении этого слова, в фанзе совсем не имеется. Вместо неё, как я это, впрочем, впоследствии видел также в манзовских фанзах, во всю длину помещения устроена большая лежанка, оканчивающаяся сложенной из грубых камней трубой, выходящей наружу. Лежанка вся устлана циновками из рисовой соломы и представляет собой, таким образом, подобие нар или полатей. В момент моего появления в одну фанзу на ней лежало во всю ширину около двух десятков корейцев. Под лежанкой проведена дымовая труба. В отверстие её, у самого входа в фанзу, кладутся дрова и когда они зажигаются, то огонь, проходя под полатями, согревает верхнюю их поверхность и сообщает свою теплоту тем частям тела, которые к ней прикасаются. Во всем же остальном помещении в это время царит, конечно, такой же смертельный холод, как и за тонкими пределами этих сквозных и обильных большими отверстиями стен.

Дурно сложенная труба пропускает без всяких препятствий копоть и дым, и благодаря этому в фанзе царит такой смрад и угар, осложненный, кроме того, острым запахом той снеди, которую тут же готовят корейцы, что я почти тотчас же вынужден был выскочить оттуда, заткнувши нос. Еще немного — и меня бы стошнило: я уже чувствовал приступы сильного головокружения. Подобного зловония мне еще никогда раньше не приходилось встречать в обитаемых человеческими существами жилищах.

А корейцы, как ни в чем не бывало, продолжали лежать на промозглых и грязных, едва ли когда убираемых полатях, задумчиво устремив свои взоры в прокопченный и загаженный потолок фанзы и время от времени потягивали свои длинные трубки («ганзы»), с которыми они, по обыкновению, никогда не расстаются.

И вот в этой-то безусловно антигигиеничной, прямо-таки ужасной обстановке кореец проводит большую часть своей жизни. Здесь, на этой грязной лежанке, он совершает свое dolce far niente, пока у него за поясом шевелится