Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 4

свете солнца, Владивосток гораздо красивей, чем он показался мне раньше. Особенно хороша эта бухта с гладко-зеркальной водой — просторная, глубокая, полная, могущая вместить в себе немало океанских судов. Высокие берега и холмы так хорошо защищают ее от действия ветров, что даже в жестокий тайфун, «бушующий в двух-трех верстах от неё в море, она едва подергивается рябью.

Рейд, по случаю приближения к порту французской эскадры в составе четырех броненосцев, оживлен чрезвычайно. Катера, пароходы, китайские джонки, японские парусные шхуны, корейские шаланды, военные шлюпки шмыгают взад и вперед, бороздя серебристую воду своими носами. Ясный, неподвижный воздух, время от времени, потрясается салютационными выстрелами судовых и батарейных орудий. Вот послышался приветственный выстрел-салют адмиральского крейсера французской эскадры; в ответ ему тотчас же загрохотали орудия с крепостных укреплений и военных судов, и в несколько минут на бухте и в городе все скрывается в пороховом дыму. Гул артиллерийских орудий, канонада крупповских пушек наполняют окрестности несмолкаемым грохотом: кажется, будто присутствуешь во время морского сражения.

По улицам города снуют по всем направлениям китайцы, корейцы, японцы. Особенно много китайцев; русских почти совсем не видать; да их здесь-таки довольно мало по сравнению с силами Небесной империи.

Длинная коса, волочащаяся чуть не до самой земли, желтый, пергаментный цвет лица — последствие обильного употребления опиума и плохого питания, — лукавые раскосые глаза, своеобразный костюм, состоящий наполовину из чего-то похожего на дамскую кофту («курма»), на половину из легких шаровар детского покроя, мягкие туфли, неслышная поступь, вкрадчивый голос, льстивая речь, — таков, в общем, по первому впечатлению, уссурийский китаец, известный у местных жителей под названием «манзы».

«Манзы» или «мань-цзы» — это, собственно говоря, выходцы из Маньчжурии и Монголии, представляющие собой главный контингент инородческого населения в крае. По свидетельству известного исследователя, архимандрита Палладия (бывшего здесь в семидесятых годах текущего столетия), в прежние времена монголы называли этим именем, в презрительном смысле, всех жителей южного Китая. Ныне же в крае называют этим именем всех вообще китайцев, живущих на русской территории в пределах Уссурийского края. Сами манзы называют себя «пао-туй-цзы» или «пао-туй-рди», т. е. пешеходами, бродягами, бегунами, не придавая, впрочем, этому слову дурного значения.

На каждом перекрестке и особенно близ больших магазинов и лавок обращает на себя внимание тощая, чахлая фигура обтрепанного, полунищего корейца — «каули», этого своеобразного продукта своеобразного быта нашей далекой окраины.

Не выпуская ни на минуту своих длинных чубуков изо рта, бесцельно устремив взоры в землю, не пророняя ни звука, по целым часам сидят они на корточках, не снимая смешно торчащих «рогулек» с своей сутуловатой спины, то группами, то поодиночке, в ожидании не всегда легкой «работы».

Рейд оживлен...

Из лавки или из-за угла показывается «мадам» или «капитана» [3]. Каули чуть-чуть встрепенулись. В их бесцветных глазах, тупом взоре появилось подобие человеческой мысли, губы искривились в умильную, робкую, заискивающую улыбку, и из уст жалобно вылетает единственная известная им русская фраза:

— Лябота ещь?!..

Спустя мгновение, это оживление пропадает, исчезает, и вы снова видите то же тупое, бесстрастное лицо, которое остановило на себе ваше внимание раньше.

Каули или «каваль», как его в просторечии чаще всего называют, — это кореец-носильщик, заменяющий собой ломового извозчика, водовоза, прислугу и все, что хотите. Каули — это тот же восточноазиатский «кули», от которого он, вероятно, и получил свое название, только переделанный на особый лад и существенно отличающийся от него своей слабосильностью, несообразительностью и тупостью. Вы можете заставить каули целый день воду в ступе столочь, рожь на обухе молотить, решетом воду носить, пересыпать песок с места на место, и он будет это делать с таким же видом, как будто делает настоящее дело и так же неповоротливо, вяло, лениво.

Появление каули в крае нужно отнести к первым годам по присоединении его к России. Бедность Кореи, нищета, вечно царящая там, периодические голодовки, — таковы те условия, при которых приходится влачить свое жалкое существование большинству корейского населения у себя на родине. Будучи лишена, благодаря господствующим на родине политическим и общественным условиям жизни, всякой инициативы, предприимчивости и энергии в борьбе с вечной нищетой, отличаясь, кроме того, крайней тупостью, неразвитостью и невежеством, эта темная корейская масса безропотно переносила всегда всякие невзгоды и стоически, философски-равнодушно — как на это способен только кореец — умирала сотнями и тысячами от голода, не находя выхода из своего гнетущего, тяжелого положения, не умея его найти, либо же потеряв всякое желание найти его.

Со времени присоединения Уссурийского края к России, с водворением в нем русского влияния эта далекая окраина, бывшая раньше почти совершенно безлюдной и дававшая у себя приют лишь хищным животным да бродячим манзам-охотникам, ожила, и в ней начала зарождаться деятельная, созидательная жизнь: закладывались города, селения, хутора, форты, урочища, крепости, и там, где раздавался только рев уссурийского тигра, застучал топор, загрохотали по каменистой почве колеса, послышались удары заступа, зазвучала человеческая речь, загудели свистки пароходов.

Эта метаморфоза, происшедшая в жизни Уссурийского края лет двадцать пять-тридцать назад, не могла не оказать почти магического влияния на пробуждение жизни в спавшей дотоле непробудным сном голодной и нищей Корее, самой близкой соседке своей (корейская граница отстоит от Владивостока верстах в полутораста — двухстах), и сыны этой изголодавшейся веками страны, — «страны нищих», как ее справедливее всего было бы назвать, — потянулись караванами на новые места, встречая вначале самое сочувственное к себе отношение со стороны русского правительства. Им отводили землю, даровали продолжительные льготы и вообще стремились привязать их к новой родине, сделать их полезными для неё и содействовать при их посредстве делу заселения пустынного края.

С течением времени, — и именно со времени усиления переселенческого движения из внутренних губерний Европейской России, — в корейцах уже стало меньше нужды, и выходцы из этой страны начинают пристраивать свои слабые, истощенные силы уже не к земле. Они начинают пополнять собой кадры уссурийского рабочего пролетариата.

Но еще раньше, при первых попытках эмигрантов заняться земледелием, вследствие разных неблагоприятных условий они нередко оказывались бессильными справляться с земледельческим трудом, и многие из них уходят в город и наиболее значительные поселения зарабатывать себе пропитание своим горбом, — как увидят читатели ниже, в буквальном смысле этого слова, — будучи совершенно неспособны добывать насущный хлеб каким-либо иным путем. Впоследствии к ним присоединяются их соплеменники, идущие сюда из Кореи со специальной целью зарабатывать себе пропитание трудом каули, — одним из самых неблагодарных и дурно вознаграждаемых