Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 48

До сих пор все они хранили глубокое молчание, а теперь послышались даже обрывки беседы. Однако, при всем желании уловить хотя бы одно слово из их разговора, это мне совершенно не удавалось. Японский и китайский языки — я уже знал это — чрезвычайно трудны для европейца, благодаря своему произношению, по с трудностью корейского ничто не может сравниться, и это происходит благодаря тем особенностям корейского языка, которые так сильно отличают его от родственного ему китайского. Главным образом, все затруднение сводится к крайней неопределенности гласных и чрезвычайно странному сочетанию согласных, что делает совершенно невозможным точную передачу и усвоение корейских слов. Мы пробовали со спутником повторять вслух одни и те же слова, слышанные нами здесь, — и каждый из нас произносил, как оказывается, совершенно непохожие слова.

Эти особенности корейского языка приводят, между прочим, к тому, что самая транскрипция наиболее посещаемых европейцами портов до сих пор не может считаться даже приблизительно установленной. В точности неизвестно даже, как нужно произносить название корейской столицы: произносят и Сауль, и Сеул, Сиуть, Соул, Саул, Сёуль и т. д., — а, между тем, ни у кого нет уверенности в том, чтобы хотя одно из этих произношений было близко к истинному.

Отказавшись от бесплодных попыток выучить хотя бы одно корейское слово, мы обратили все свое внимание на наших соседей.

Женщин между ними, конечно, не было: они остались на своей половине, не смея переступить порога комнаты, предназначенной для мужчин.

Кажется, нигде в другом месте на азиатском Востоке, где положение её далеко не из завидных, женщина не является таким бесправным, безответным существом, как у корейцев.

Корейская женщина — это в полном смысле этого слова рабыня, приниженное существо, которое даже не имеет собственного имени!..

Если вы спросите корейца, как зовут его жену, сестру, мать, дочь, невесту, племянницу, бабушку и т. д., то он вас совершенно не поймет: корейская женщина, как я уже сказал, вовсе не имеет имени. «Мать Ту-юн-шана», «жена Кима», «бабушка Пиньяна», — вот что услышите вы в ответ на ваш вопрос.

Корейская женщина пользуется некоторой свободой только до тех пор, пока она еще не вышла из отроческого возраста; но как только она перешагнула его, — она делается игрушкой в руках своего брата, мужа, отца и даже сына. Без их позволения она не смеет шагу ступить, не может не только выйти на улицу, но даже посмотреть в окно. С момента возмужания и до глубокой старости она уже лишается собственной воли и как бы вновь делается ребенком. Даже с ближайшими родственниками она может говорить только с разрешения старшего в доме мужчины. Видеть ее также никому нельзя: женская половина недоступна глазам посторонних. Насколько сильно охраняется неприкосновенность этой «половины», можно судить по тому, что в самой Корее, например, даже судья, в интересах правосудия, не смеет проникнуть сюда!..

В Уссурийском крае произвол корейских мужчин до некоторой степени умеряется воздействием русских властей, пытающихся по возможности облегчить подневольное положения корейской женщины, но в самой Корее законы и обычаи, определяющие их положение, настолько суровы, что даже сами главы семей, если бы пожелали, зачастую не в силах облегчить положение женщины даже в таких пустяках, как в деле разрешения выйти на улицу.

Даже такое разрешение может быть там (то есть, в самой Корее) дано женщине не всегда: по существующим законам, сохраняющим и поныне свою грозную силу, корейская женщина может выйти на улицу только после солнечного заката и, главным образом, ночью. Днем она лишена этого права.

Положим, с другой стороны там существует еще более нелепый закон, ныне, кажется уже начинающий отживать свой век, запрещающий мужчинам появление на улицах города или селения после заката солнца.

Европейскому путешественнику по Корее, таким образом, никогда не удается на улицах туземных городов видеть одновременно мужчин и женщин: днем он видит там только первых, вечером — только последних, скрывающих при том же, по обычаю, свои лица под белым балахоном (в Уссурийском крае женщины ходят уже с непокрытой головой).

— Послушай, — обратился мой спутник к старшине, флегматично управлявшемуся в это время своими двумя палочками, — послушай, а чего ты жены не зовешь обедать?

Кореец отложил в сторону обе палочки, обернулся к моему спутнику и необычно быстро заговорил негодующим голосом, с нескрываемым презрением ткнув длинным пальцем по тому направлению, где в это время должна была находиться его жена или «бабушка», как выражаются корейцы:

— Бабушка... — почти захлебывался он от презрения и негодования, — его... сюда... худо... сюда... ходи?!. Моя — чики-чики... чики-чики. Сюда... ходи?!. Чики-чики!.. Нельзя есть! — взвизгнул он. — Нельзя есть!.. Моя — шестна корейца... Моя — бабушка мести кушай?!. Моя — бабушка?.. моя — собака!?. Нельзя есть!.. Нельзя есть!.. — почти в исступлении выкрикивал он.

Больше у него не хватило слов для выражения негодования. Но мы видели, что наш вопрос и предположение, что этот «шестна корейца» может есть за одним столом со своей «бабушкой», которая в его глазах все равно, что собака, — своей оскорбительностью слишком глубоко, вероятно, потрясли его правоверную корейскую душу, когда он сразу потерял все свое спокойствие и обычное хладнокровие...

С этого момента отношение старшины к нам резко изменилось. Он и раньше, нужно правду сказать, весьма мало внимания обращал на нас, но это не было плодом злого умысла с его стороны: он просто держал себя так, как ему подсказывала его природа и флегма. Теперь же он демонстративно отвернулся от нас, окончательно замкнулся в себя и не отвечал нам ни единого звука в ответ на самые деликатные вопросы, которые мы ему предлагали.

Как ни прискорбны были для нас последствия нашей неосторожности, но поправить дела мы ничем уже не могли. Пришлось волей-неволей удалиться, оставив по себе, помимо нашего желания, самое дурное воспоминание.

Нам не хотелось, однако же, так скоро уезжать из корейской деревни, и мы, выйдя из фанзы старшины, зашли в соседний двор.

* * *

Хозяина фанзы мы встретили в середине двора, но в таком странном наряде, что, взглянув на него, едва могли удержаться от хохота.

Представьте себе пожилого, с сильной проседью, корейца, облаченного в чрезвычайно просторную и длинную белую женскую кофту с необъятными рукавами, спускавшимися почти до самой земли. В одной руке он держал продолговатую дощечку, в другой — огромный сосуд в форме гриба, диаметром в основании до одного аршина.

Когда мы вошли