Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 46

Признаюсь, я не без отвращения уселся за один из маленьких низеньких столиков, являвшихся единственными предметами меблировки корейского» жилища. Очень скоро, впрочем, и я, и мой спутник должны были почти в ужасе вскочить со своих мест, так как подверглись нападению целой армии ползающих, бегающих и скачущих паразитов, которых здесь было так много, что у нас явилось в первую минуту серьезное подозрение, не разводят ли их корейцы с какою-то нам неизвестной, тайной целью.

Одной из главнейших причин процветания паразитов в корейских жилищах, кроме нечистоплотности и равнодушие к ним самих обитателей, служит своеобразное устройство корейских фанз, благодаря которому весь пол их является, собственно говоря, дымовой трубой для печи, отапливающейся круглый год[59].

Вследствие такого устройства корейских полов их покрытые толстым слоем пыли щели, под влиянием высокой температуры, являются очагами всяких паразитов, находящих здесь в наличности все факторы, благоприятствующие их размножению: грязь, пыль и теплоту.

Корейская женщина

К тому же, как я уже заметил выше, корейцы относятся весьма равнодушно к этому явлению, которое способно всякого европейца довести до отчаяния. Когда я спросил старшину, как может он выносить присутствие этих паразитов, — он буквально вытаращил глаза, по-видимому решительно недоумевая, как мог я ему задать столь странный и, может быть, даже неуместный вопрос.

Я попробовал выразиться яснее. Кореец посмотрел на меня, на моего спутника, медленно обвел взором свое жилище; какое-то подобие улыбки мелькнуло на его безжизненном, застывшем лице; он закурил свою ганзу и, наконец, когда я уже отчаялся получить от него когда-либо ответ, равнодушно процедил словно сквозь зубы:

— Сигда...

— Что такое — всегда? — воскликнул я.

Прошло снова несколько томительно долгих минут, в течении которых кореец успел несколько раз вздохнуть, потянуть раза три ганзу, переменить свое положение (он сидел все время на корточках, я и мой спутник — на одном из низеньких столиков). Наконец, кореец снова раскрыл свои оцепеневшие уста и как будто даже оживился под наплывом воспоминаний.

— Сигда тако... — проговорил он. — Сигда... Бабушка — тако... отча — тако. Си Корея — тако... Плифик...

Произнеся столь необычайно длинную речь, кореец снова замкнулся в кору непроницаемости и бесстрастия, считая, по-видимому, вопрос совершенно исчерпанным. Да и что мог он прибавить к тому, что сказал! Ответ его достаточно ясен: и отцы, и деды, вся Корея — всегда изобиловали паразитами. Как не привыкнуть к ним в таком случае? Что дело в действительности обстоит в таком виде, в этом не могло быть для меня никакого сомнения: я еще раньше в описаниях немногих путешественников, посещавших Корею, встречал указание на обилие паразитов, которыми буквально переполнены все жилища в Корее, не исключая дворца короля...

Приближалась пора обеда, и вскоре в фанзе начали появляться остальные корейцы, которых я раньше видел во дворе.

Входя в комнату, они, не обращая никакого внимания на нас, подходили к столикам, усаживались перед ними на корточках, закуривали свои трубки и терпеливо дожидались обеда.

По своей внешности все они производят очень хорошее впечатление: хорошо сложенные, рослые, статные — они с виду гораздо симпатичнее манз. Но на лицах всех их лежит какая-то печать индифферентизма, смешанного с «вежливой безжизненностью», как выразился о них один путешественник. Изредка это выражение исчезает и по временам можно заметить, как оно сменяется робким и покорным выражением лица.

По-видимому, однако же, индифферентизм, апатия, инертность, (отсутствие предприимчивости и инициативы) являются основными и наиболее характерными чертами этого племени. Говорю — «по-видимому», потому что ни мои собственные наблюдения над его представителями в течении трехлетнего пребывания моего в крае, ни наблюдения других путешественников, к которым я обращался за разъяснением интересующего меня вопроса, не позволяют прийти ни к какому окончательному решению и не дают ключа к точному уразумению душевного и нравственного склада характера корейцев.

Есть, однако, много вероятия предполагать, что в характере корейца преобладают, именно, пассивные черты над активными.

Политический строй, господствовавший в Корее до событий самого последнего времени, в течении целого ряда веков не допускавший и не одобрявший никакого проявления индивидуальной свободы и предприимчивости, и отстранявший парод от всякого участия в судьбах своей страны; многовековой гнет и произвол, царивший и поныне еще царящий в Корее; отсутствие всяких живых сношений со всем остальным миром, вековая замкнутость и изолированность, — все это, в связи с хронической голодовкой, не могло, конечно, на протяжении веков не оказать влияния на народную жизнь, не могло не наложить своего отпечатка на характер народа... Робость, приниженность, апатия и т. п. черты, при таких условиях, являются прямым последствием всей той обстановки, в которой кореец жил до сих пор: лень явилась последствием вековой неуверенности в праве пользования плодами своих трудов, отсутствие стремлений к богатству и улучшению своего материального положения — результатом господства такого порядка вещей, при котором всякий достаток мог только возбуждать алчность корейских чиновников, покорность и безропотность — результатом векового произвола, чисто восточного, и насилия корейских властей.

Предприимчивость народа была парализована всюду, и во всех областях жизни, и в результате получился тот тип современного корейца, который для многих еще является загадкой, разгадать которую очень трудно подчас вследствие полного смешения в нем самых противоположных и противоречивых черт.

Один мой знакомый, долго живший в крае и хорошо приглядевшийся к этим людям, мне кажется, довольно удачно и, во всяком случае, оригинально подошел к разрешению этой загадки.

— Меня, признаться, немало удивляет, что исследователи этого племени находят много загадочных и противоречивых черт в нем, сильно расходятся друг с другом во мнении о характере корейского народа и приходят часто к диаметрально противоположным выводам, — сказал он. — В сущности, мне кажется, в этом племени менее всего загадочного и таинственного. Кореец — я говорю это на основании долголетних наблюдений — по своим душевным свойствам и по всему своему складу едва ли многим отличается от любого из нас: он — покопайтесь глубже в его душе! — так же, как и мы, склонен к веселью, инициативе, предприимчивости, он так же, как и мы, любит свою родину, интересуется её судьбами, он так же, как и мы, не относится недружелюбно к труду... Вся разница между ним и нами только в том — и разница эта весьма и весьма существенна — что мы, европейцы (мой собеседник был англичанин), мы — люди живые, мы живем притом предоставленные своим собственным силам, чуждые опеки