Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 29

— Худо есть... Шибко худо... «Пушанго»...

— Но в чем же дело?

— Помирай надо... Совсем моя помирай надо... Шибко помирай... Твоя сама види...

И он с горькой улыбкой указал мне на свою голову.

Тут только я заметил, что во внешности Чжэнь-Люнь-Сяня произошла какая-то странная метаморфоза.

Он стоял предо мной — horribile dictu[29]! — простоволосый, без малейшего признака косы, — красы, гордости и необходимой, незаменимой принадлежности всякого «сына неба». Лишь жиденькие, короткие волосенки торчали у него на голове во все стороны.

Приглядевшись к нему внимательнее, я заметил у него в правой руке косу, непостижимым для меня и, очевидно, святотатственным образом очутившуюся в столь необычном для неё месте.

Я должен заметить, что китайца без косы совершенно невозможно себе представить. Коса — это необходимая и существенная составная часть правоверного китайца, который никогда и ни в каком случае с ней не расстается. Соблюдение этого обычая вменяется в священнейшую обязанность каждого из них и не терпит никаких отступлений. Китаец, преступивший этот старинный обычай, считается святотатственным нарушителем основных устоев китайской жизни и подвергается у себя на родине жестокому наказанию, как ренегат, отступник и изменник. В общественном мнении он считается, в этом случае, ниже последнего человека и не только добровольное уничтожение косы, но даже случайная потеря её, по каким-либо причинам, подвергает его насмешкам всего околотка, вызывает презрение к нему со стороны всякого встречного и кладет на него пятно неизгладимого, па-веки не смываемого позора.

Обычай носить косу — это conditio sine qua non[30] существования китайца, так что даже в тех случаях — и это бывает нередко, — когда китаец от природы лишен этого украшения, он прибегает к подлогу, фальсификации, создавая ее искусственно путем вплетения в природные жидкие косички длиннейшей поддельной косы, сплетенной из бумажных и шерстяных (у бедняков) или шелковых (у богатых) нитей.

Коса — это своего рода культ каждого китайца, и она играет в их среде, кроме того, такую же роль, как, например, у нас платье, драгоценности и всякие другие украшения. Коса служит лучшим критерием для определения общественного положения и степени благосостояния её обладателя. Положительно можно сказать, перефразируя нашу поговорку, что китайцы — эти дети классической страны низкопоклонства и строжайшего чинопочитания — «по косе встречают человека, по косе же провожают».

Для читателя ясно теперь, почему вид Чжэнь-Люнь-Сяня, лишенного этого украшения, так поразил меня.

А он, по-прежнему, продолжал стоять у порога и тяжко, безнадежно вздыхал, не переставая шептать своими запекшимися губами:

— Помирай надо... Совсем помирай... Шибко помирай... В Китай ходи не надо... Бабушка види не надо... совсем не надо... Никто помогай нету... шибко нету... Чики-чики[31] надо...

По его лицу текли непритворные слезы.

Перед моими глазами разыгрывалась, по-видимому, тяжелая драма, и я начал серьезно опасаться, как бы Чжэнь-Люнь-Сянь не сделал чего-либо над собой.

После долгих расспросов мне удалось, наконец, выпытать у безмерно огорченного китайца, в чем дело.

Оказалась обыкновенная история.

При сведении окончательных расчетов между Чжэнь-Люнь-Сянем и русским подрядчиком, от которого он задельно[32] работал, между ними возникло недоразумение из-за нескольких кубических сажен насыпи. Слово за слово, — и пререкания окончились тем, что подрядчик схватил манзу за косу, и... она вся, целиком, осталась у него в руках.

Эго событие произошло на глазах у всей его немногочисленной артели и, по словам самого потерпевшего, произвело потрясающий эффект. Все его рабочие-манзы, присутствовавшие при этом беспримерном происшествии, как шмели рассыпались в разные стороны с искаженными от ужаса лицами.

С этого момента честь и доброе имя Чжэнь-Люнь-Сяня, конечно, на веки потеряны, и ему, по его глубокому убеждению, действительно, ничего более уже не остается, как «чики-чики делай» над собой.

Печальный, убитый, с поникшей головой повествовал мне несчастный манза эту грустную повесть и делился со мной своим своеобразным китайским горем. Из глаз у него одна за другой капали крупные слезы, — слезы обиды и унижения.

Мне было от души жаль его.

— Моя — коса не надо... Не надо... — шептал он. — Твоя бери... — и он положил косу, этот своеобразный corpus delicti, ко мне на письменный стол.

Пышная, блестящая и длинная, красивыми изгибами извивалась она по всей длине письменного стола, ниспадая к полу пушистой бахромчатой кистью. Это была прелестная коса. Ею мог бы гордиться каждый правоверный китаец. Она могла бы служить украшением для самого «фудутуна» (губернатора).

Я взял ее в руки и... в изумлении посмотрел на своего посетителя, едва сдерживаясь от хохота.

— Послушай! Да, ведь, коса-то эта — фальшивая! Она вся из шерсти и шелка!..

— Шибко твоя правда, капитана!

— Так чего ж ты! Возьми ее, вплети в свои волосы и носи на здоровье по-прежнему!

— Моя не может... «Иго» (один) китаец видел, «сиго» (два) видел, «ланго» (три) видел... Много китаец видел... Моя совсем не может... Моя — чики-чики делай... В Китай моя не ходи... «Бабушку» моя види нету...

Как ни убеждал я Чжэнь-Люнь-Сяня, какие доводы ни приводил я, чтобы убедить его в неосновательности его горя и представить ему в смешном виде все это приключение, от которого, он, как теперь оказалось, не пострадал даже физически, так как фальшивая коса без боли отделилась от его головы при первом прикосновении подрядчика, — Чжэнь-Люнь-Сянь упорно стоял на своем.

Он ушел от меня в таком же огорчении, в каком и пришел.

В этот год Чжэнь-Люнь-Сянь так и не поехал в Китай обрадовать свою «бабушку» гостинцами. Он остался во Владивостоке, сделался опять простым рабочим и ждал, пока забудется в памяти его соплеменников роковое событие и отрастут его волосы настолько, чтобы можно было, не стесняясь, открыто смотреть в глаза каждому китайцу...

VII. «Белый месяц»

Начало февраля. В манзовских кварталах Владивостока большое смятение. В узких и кривых переулках, изрезывающих эту часть города, — толпы народа.

Уже довольно поздно, а, между тем, длиннокосые «сыны неба» — преимущественно рабочие, обитающие здесь, — обыкновенно спящие уже в эту пору мирным сном в глубине своих почерневших от непогоды и покосившихся от времени фанз (домов) — снуют взад и вперед между своими вросшими в землю лачугами, перебегают с места на место, собираются группами и то оживленно лопочут друг с другом на своем непонятном языке, то испускают отрывистые, гортанные восклицания, силясь перекричать вой бурного ветра.

Приглядевшись сквозь мрак ночи и залепляющий глаза снег внимательнее к