Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер Страница 28

Проходя по одному из сплошь заселенных манзами дворов, я невольно обратил внимание на одну покосившуюся маленькую фанзу, у входа в которую толпилось множество манз. Видимо, внутри фанзы происходило что-либо экстраординарное, так как при свете луны я заметил, что все манзы с любопытством заглядывали внутрь слабо освещенной фанзы, из которой доносились отрывистые хриплые восклицания.

Я подошел ближе. В качестве «капитана», я легко получил доступ внутрь, хотя мне и приходилось пробираться среди враждебно настроенных людей, метавших на меня молниеносные, гневные, сердитые взгляды и испускавших, судя по тону их голосов, но моему адресу ругательства и проклятия на своем гортанном языке.

Когда я достиг входа в фанзу, то не пожалел о том, что почти насильно заглянул в нее. Меня, правда, обдало невыносимо спертым воздухом, пропитанным луком и черемшей, но зато я увидел здесь зрелище, которое редко кому из обывателей удается видеть, так как оно преследуется местными властями.

В средине фанзы на грязном, замызганном полу расположилась на корточках в кружок небольшая группа манз, окруженных плотным и тесным кольцом буквально висевших на их плечах соплеменников. Внимание всех их было приковано к оставшемуся свободным пространству в центре фанзы, на котором около каждого из сидевших манз были разложены кучки денег: здесь были китайские, мексиканские, русские, медные, никелевые и серебряные монеты. Я застал в разгаре китайскую «банку», одну из самых азартных игр в среде манз, строго преследуемую полицией. Лица всех игроков были чрезвычайно возбуждены и горели хищным огнем; слышались гневные, сердитые восклицания, проклятия, злорадный хохот счастливцев.

По костюму и загрубелым лицам нетрудно было догадаться, что игроками являются, в данном случае, простые рабочие, упорным трудом зарабатывающие свое пропитание. Я уже раньше слышал о господствующей в среде манз — зажиточных и бедняков — рабочих страсти к «банке», доходящей, особенно в осеннее время, — время безработицы — до грандиозных размеров, — до того, что рабочий в какие-нибудь полчаса проигрывает весь запас, скопленный им за целое лето; я слышал также, что часто хозяин, садясь играть с своими рабочими, проигрывает в течении нескольких часов все свои деньги, хозяйство, фанзу и после окончания игры делается кабальным слугой счастливого партнера, еще за несколько часов до того бывшего его безответным рабом. И, все-гаки, вид этих озверевших, хищных лиц, вид этой животной радости при выигрыше, злорадного, саркастического смеха над несчастливым партнером превзошел все мои ожидания.

Манзы до того были увлечены запретной игрой, что даже не заметили моего вторжения в фанзу, что, конечно, заставило бы их, несмотря на разгоревшиеся страсти, мгновенно прекратить запрещенную и строго преследуемую игру, разоряющую в конец манз-рабочих.

Я, однако же, не рисковал дольше оставаться внутри фанзы, тем более, что до моего слуха уже начал доноситься подозрительный шепот столпившихся у входа в фанзу китайцев, только теперь спохватившихся, какие печальные последствия для игроков могло бы повлечь мое появление, если бы я оказался настоящим «капитана», только переодетым. Игра в «банку» подвергает виновных суровой ответственности[28] и, следовательно, можно было опасаться всего.

И, действительно, не успел я выскочить из фанзы, как до моего слуха донесся громкий шум и крик внутри её. Спустя несколько секунд, огни в фанзе потухли, наступило гробовое молчание, и я видел, как из неё, точно шмели, посыпали манзы и быстрым аллюром неслышно скрылись в разные стороны.

Дома меня ждало своеобразное приключение. Вскоре после моего прихода ко мне явился еще один знакомый мне манза, Чжэнь-Люнь-Сянь.

Чжэнь-Люнь-Сянь был мелким подрядчиком (или, по местной терминологии, — рядчиком) по сооружению большой насыпи на одном из ближайших к Владивостоку участков Уссурийской железной дороги.

Это был скромный, тихий, безответный, тщедушный и сухопарый манза, решительно ничем не выделявшийся из среды прочих обыкновенно шустрых, юрких и оборотливых манз — «компрадоров». Он был смирен, скромен и тих, как кореец, честен, как японец и, что весьма редко встретить среди прочих рядчиков, отличался большим трудолюбием и усердием и весьма добросовестно рассчитывался с подчиненной ему небольшой артелью рабочих-китайцев.

Все были довольны Чжэнь-Люнь-Сянем, и он был всеми доволен. Железнодорожные десятники и техники не могли нахвалиться им. Подрядчик, от которого он работал, был в восторге от его исполнительности.

Все шло, как по маслу, все предвещало удачный исход его предприятию, и робкий, забитый Чжэнь-Люнь-Сянь, лишь по какому-то недоразумению сделавшийся рядчиком, — предел мечтаний китайского рабочего, — начал даже вслух мечтать о том, как он, по благополучном окончании подряда, возвратится к себе на родину, в Китай, как он повезет своей «бабушке» (так называют по-русски манзы своих жен) «мало-мало» гостинцев и как хорошо заживет он у себя дома, в кругу своей семьи.

— Рис кушай моя будет шибко много... Опий кури будет... Шибко холосо...

И в предвкушении такого блаженного существования его глаза мечтательно закатывались под самый лоб.

Я хорошо знал Чжэнь-Люнь-Сяня, нередко приходившего ко мне сообщать о ходе своих дел и принимал в нем живое участие, тем более, что по своему нравственному складу и характеру он представлял собой весьма отрадное явление среди прочих рядчиков.

Чем ближе подходило дело к окончательному расчету и, следовательно, к вожделенной цели высших стремлений Чжэнь-Люнь-Сяня, тем больше разглаживались складки на его бескровном, изможденном, точно пергаментном лице и тем более жизнерадостный вид принимал он.

Я начал даже замечать признаки некоторого кокетства в костюме и внешнем виде Чжэнь-Люнь-Сяня.

Его коса, всегда туго скрученная и свернутая на макушке, уже не лежала на своем обычном месте и, как у всех богатых и зажиточных китайцев, свободно и живописно ниспадала по спине и своим пушистым концом-кистью волочилась почти по полу. На ногах, вместо стоптанных соломенных сандалий появились уже настоящие туфли с раскрашенными по бокам их драконами, а на руках ногти становились все длиннее и длиннее, не делаясь, впрочем, от этого чище и опрятней.

— Еще иго (одна) неделя — совсем моя «капитана» будет, — самодовольно и не без достоинства заявил мне в один прекрасный день Чжэнь-Люнь-Сянь.

Прошла неделя.

Я уже начал было, признаться, забывать о Чжэнь-Люнь-Сяне, тем более, что и не рассчитывал уже больше его видеть. Как вдруг, по возвращении от Ли-хун-чу, вижу, дверь моего кабинета раскрывается, и на пороге показывается хорошо знакомая мне фигура Чжэнь-Люнь-Сяня.

Его вид поразил меня.

Бледный, встревоженный, с печатью глубокого страдания на осунувшемся лице — он производил впечатление человека, только что перенесшего незаменимую утрату или испытывающего тяжелое, безысходное горе.

Я не на шутку встревожился.

— Что с тобой?

Чжэнь-Люнь-Сянь безнадежно покачал головой.

— Что