Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев Страница 77

ученых с экономикой развивающихся стран (в том числе стран бывшего социалистического блока) было выделение неформального сектора как ключевого элемента в объяснении выживания широких слоев населения[1131]. Поскольку неформальная экономика характерна для крестьянских сообществ и широко фиксируется этнографами, кажется логичным допустить, что в обществах древности она также существовала и могла занимать в общей экономической структуре более значительное место, нежели в индустриальных и постиндустриальных обществах. В этом случае кажущаяся нашим современникам нерациональность институтов доиндустриальных обществ на поверку может быть просто рациональностью иного типа, ориентированной на выживание сообща.

Последнее на сегодняшний день монографическое исследование, посвященное древнеегипетской экономике, принадлежит Б. Мюсу. Как и Т. Вилке, он является сторонником новых институционалистов. Формат монографии позволил ему значительно подробнее разобрать темы трансакционных издержек и роли институтов в древнеегипетской экономике. Значительное внимание в своей работе он уделяет способам фиксации информации, поскольку считает, что наличие документации (письменной или устной в виде клятв и свидетельств) было важным критерием способности государства, частных хозяйств и коллективов обеспечивать права собственности[1132]. Прежде часто считалось, что письменность была главной формой фиксации экономической деятельности, а потому письменные источники репрезентативны в отношении природы и структуры древнеегипетской экономики. Классический пример такого подхода – влиятельная работа В. Хелька, который, как и многие его коллеги, полагал, что в экономике Древнего царства доминировало государственное перераспределение[1133]. Затем К. Эйр показал, что имеющаяся документация далеко не полностью покрывает структуру египетской экономики. Особенно если речь идет о ранних этапах ее развития, когда использование письменности долго не могло выйти за пределы царского дворца и связанных с ним хозяйств, повествуя почти исключительно лишь о государственном секторе и связанном с ним перераспределении[1134]. Совершенно предсказуемо, что в первую очередь государство было заинтересовано в оформлении и укреплении своей собственности и системы сбора податей. Пока государство облагало податями сообщества и учреждения, а не индивидов, письменная фиксация частных операций была спорадической. Б. Мюс объясняет это высокими трансакционными издержками, которые уменьшались от III к I тыс. до н. э. по мере роста числа чиновников и распространения грамотности, но очень постепенно. Точно так же, через трансакционные издержки, он объясняет одновременное существование институтов как для централизованного перераспределения, так и для децентрализованного обмена[1135]. Действительно, работников на строительной площадке у пирамиды было проще и эффективнее снабдить через распределение, а не через заработную плату и примитивный рынок, а удовлетворить нерегулярный частный спрос на украшения из морских раковин и сердоликовых бусин было, видимо, куда проще через обмен.

Концентрируясь в своей работе на письменных источниках, Б. Мюс лишь обзорно описывает редкие свидетельства частной экономической активности в эпоху Древнего царства[1136] и не касается вопросов существования неформальной экономики[1137] или возможной экономической роли не связанных с государством лиц и групп (рыбаков, охотников и собирателей, кочевников, состоятельных земледельцев, неформальных лидеров др.) – тех тем, которые наиболее активно в последние годы разрабатывает Х. К. Морено Гарсия[1138], но затрагивают и другие исследователи[1139].

Интересный подход, который увязывает характер древнеегипетской экономики и институтов со вмещающими ландшафтами и технологиями, был предложен коллективом экономистов во главе с Дж. Майшаром. Ученые выдвинули тезис о том, что способность власти присваивать прибавочный продукт была ключевым фактором, который объясняет различия между институтами в древних государствах. Они полагают, что способность эта напрямую зависела от прозрачности производств, которая, в свою очередь, была связана с географическими и технологическими условиями труда. Как считают авторы, в Древнем Египте, в отличие от Месопотамии (в особенности Северной), прозрачность была максимально велика: регулярные разливы, сложившаяся ирригационная система, относительно легко оцениваемая после измерения паводка урожайность, хорошо подходивший для контроля территории государства ландшафт – все это не позволяло египетским земледельцам ни занизить результаты своего труда, ни укрыть их от администраторов. Стабильность и сила древнеегипетского государства, зависимость правящего класса от царя, относительно малая роль городов и региональных элит – все это, по мнению исследователей, следствие прозрачности производства в древнеегипетском сельском хозяйстве[1140].

Предложенная модель кажется продуктивной, но – чтобы уйти от чрезмерного упрощения – следует учесть наличие в египетской экономике множества менее прозрачных регионов, отраслей и ниш. Так, в Древнем царстве не было еще общегосударственной ирригационной системы[1141], в Нильской долине и дельте вовсю продолжался процесс внутренней колонизации, помимо земледелия, большую роль играло скотоводство, сам вмещающий ландшафт Нильской долины был весьма разнообразным, так что не все ее участки контролировать было одинаково легко и т. д. Наибольшую независимость от государства и, соответственно, наибольшую способность сохранять прибавочный продукт в этом случае должны были иметь те группы населения, чья экономическая деятельность оставалась наименее прозрачной для администрации. Среди таких сложно контролируемых сфер деятельности в первую очередь видятся различные услуги, рыбная ловля и собирательство, а также все, что было связано с освоением пространств ныне пустынных областей – скотоводство, охота, торговля (обмен) и поиск минерального сырья. Это подтверждает тезис о том, что экономическая деятельность за пределами долины должна была привлекать египтян естественным образом и без привязки к организованным администрацией экспедициям. Особенно актуальным это могло быть в периоды неблагоприятных паводков или дополнительного увлажнения ныне пустынных областей: в первом случае ухудшались условия в Долине и Дельте, во втором случае – улучшались условия за их пределами.

Наконец, еще один подход к объяснению специфики и логики развития древнеегипетской цивилизации предложили экономисты Л. Майорал и О. Олсон[1142]. В рамках тематики настоящей книги он представляет явный интерес, поскольку предлагает новый подход к моделированию взаимодействий населения Нильской долины и дельты с периферийными областями. Авторы придерживаются мнения о том, что стабильность древних государств напрямую зависела от того, насколько четко ландшафт и экология отделяли их территории от соседних областей. Чем сильнее была разница в продуктивности земель между центральными районами государства и его периферией, тем более стабильные государственные институты там следует ожидать. Большая разница в продуктивности концентрировала население в цивилизационном ядре, где людей было проще контролировать с целью изъятия прибавочного продукта. Авторы исходят из того, что у населения древних государств всегда был базовый выбор: оставаться в более продуктивном ядре с высокой прозрачностью экономической деятельности, сильным государством и бóльшим изъятием прибавочного продукта, или сделать ставку на эксплуатацию менее продуктивных окружающих ландшафтов, где одновременно наблюдалась меньшая прозрачность, было слабее влияние государства и взимание податей и повинностей оказывалось затруднено. Соответственно, чем сильнее контраст в продуктивности ядра по сравнению с периферией, тем менее привлекательной, несмотря на налоговый гнет, будет идея покинуть ядро в поисках лучшей жизни. И наоборот: