Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев Страница 76

после освоения Фаюма, эффективно эксплуатировать непосредственных производителей в Нильской долине можно было только в рамках единого территориального образования с преимущественно оседлым населением. Р. Аллен даже допускает, что создание единого государства в нижнем течении Нила было не следствием завершения перехода от охоты и собирательства к производящему хозяйству, а напротив – важнейшей причиной окончания этого перехода[1121].

Другой экономист, Т. Вилке, фактически продолжает рассуждения Р. Аллена и предлагает взглянуть на генезис древнеегипетского государства и его экономику через призму теории «оседлого бандита» (stationary bandit)[1122], которая была сформулирована М. Макгуайром и М. Олсоном и является развитием более общей теории насилия[1123]. Сам Т. Вилке является представителем новой институциональной школы экономической теории, которая отстаивает три принципиальных положения. Во-первых, социальные (общественные) институты играют заметную роль в экономике и влияют на поведение людей. Во-вторых, поведение людей имеет ограниченную рациональность, ведь при принятии решений мы сталкиваемся с когнитивными ограничениями ума, недостатком ресурсов и времени. Кроме того, люди склонны к оппортунизму. Таким образом, древние египтяне действительно могли вести себя иначе, чем мы, но связано это было не с их иррациональностью, а с тем, что принятие их решений ограничивали другие социальные институты и культурные нормы. Эта гипотеза вырастает из признания традиционной дискуссии между модернистами и примитивистами (формалистами и субстантивистами) слишком большим упрощением. В-третьих, основополагающее значение имеет представление о том, что любые взаимодействия людей между собой и с природой несут издержки, которые называются трансакционными. Например, обмен или договор о чем-либо неизбежно означает появление затрат на сбор и анализ информации, на проведение переговоров и принятие решений, на контроль выполнения и, наконец, правовую защиту. Институты могут значительно снизить издержки: общая идеология или обычаи упрощают переговоры; наличие единого места для обмена облегчает поиск партнеров и оценку товаров; правовые институты снижают издержки на закрепление прав собственности и т. д. Однако из-за относительно высокой стоимости трансакционных издержек договориться о производстве общественных благ (внешней и внутренней безопасности, правосудия) на добровольной основе бывает сложно, а в больших сообществах и невозможно. Нужна некая сила, способная принуждать – «бандит».

«Оседлый бандит» приходит на смену «кочующим бандитам», которые грабят производителей, но не дают общественных благ, поскольку регулярно исчезают. «Оседлый бандит», контролирующий определенную территорию и людей на постоянной основе и планирующий передать этот контроль далее своему преемнику, вынужден эти блага предоставлять и покрывать соответствующие трансакционные издержки. Со временем он понимает, что доходы от сборов не имеют прямой зависимости от размера сборов: с определенного момента слишком высокие поборы приводят к сокращению облагаемой базы и, соответственно, сокращению доходов. Стремясь получать с подконтрольной территории максимальный доход для собственного престижного потребления и перераспределения, «оседлый бандит» держит подати на приемлемом уровне.

Вне зависимости от декларируемых целей (например, поддержания должного порядка вещей – Маат) реальная главная задача «оседлого бандита» – максимальный личный доход и сохранение или расширение облагаемой базы. Это создает приемлемый для большинства членов общества баланс: «бандит» собирает подати и предоставляет через своих доверенных лиц – правящий класс – общественные блага, которые постепенно повышают производительность или хотя бы число производителей, что в любом случае расширяет облагаемую базу. В итоге государство становится главным институтом снижения рисков. Его наличие позволяет заниматься более рискованными формами организации производства – например, любой специализацией, которая сама по себе повышает эффективность труда[1124]. Таких институтов в каждом древнем обществе на локальном уровне было несколько, начиная с семьи и патронажа[1125], но в случае глобальных катаклизмов, таких как неурожай или падеж скота, спасти от голода области с монокультурным сельскохозяйственным производством или специализированные скотоводческие хозяйства был способен только достаточно крупный институт, не ограниченный в своих ресурсах пределами семьи, отдельных хозяйств или номов. На каких условиях осуществлялась эта «страховка», нам не вполне ясно. Судя по всему, государство стремилось поддерживать правящий класс и зависимых от него людей, но какую часть населения Египта они составляли, мы в точности не знаем. Передавалось ли продовольствие в случае кризисов безвозмездно – тоже не вполне ясно. В любом случае кризис государственной власти в годы Первого переходного периода должен был сильно ударить по специализированной части египетской экономики и привести к повышению роли натурального хозяйства.

Предлагаемая Т. Вилке модель прямо противоречит взглядам Д. Ворбартона и Б. Кемпа на роль престижного потребления правящего класса (прежде всего активного царского строительства) в экономике Древнего Египта. Если египтологи видят в крупных государственных проектах источник повышения спроса и благосостояния населения, то экономист полагает, что древнеегипетское податное население выигрывало от наличия государства не благодаря, а вопреки такому безудержному потреблению. Главной выгодой от труда на подконтрольной государству территории (или ýже – в связанных с государством хозяйствах?) могли быть возможность специализации и гарантии выживания в случае голода[1126].

Тенденция к переоценке роли и масштабов государственной (пере)распределительной системы прослеживается еще в двух монографиях, вышедших в последние десять лет. Х. Папациен провел исследование царского хозяйства и его места в структуре египетской экономики Древнего царства. Он отстаивает модель, где государство (дворец) является важным участником экономики, сыгравшим заметную роль в ее развитии, но роль эта меньше, чем в традиционных для историографии перераспределительных моделях[1127]. Л. А. Уорден предприняла попытку взглянуть на египетскую экономику Древнего царства через призму археологического (прежде всего керамического) материала. Отталкиваясь от своего наблюдения об отсутствии на территории Египта какой-либо стандартизации объемов хлебных форм и пивных кувшинов, она делает вывод об отсутствии государственного контроля над этими важными производствами. Поскольку хлеб и пиво – это основные продукты, встречающиеся в списках выдач для находившихся на государственной службе или в зависимости от государственных институтов людей, она предполагает, что масштаб государственной перераспределительной системы был меньше, чем многие традиционно полагают[1128]. Незанятую государственным перераспределением часть экономики она определяет как неформальную или самоструктурирующуюся[1129].

Отмечу, что и в современных государствах реальная экономическая активность всегда выше официально регистрируемой (т. е. регулируемой и облагаемой налогами). Сюда можно отнести оказание частных услуг, обмен услугами и материальными ценностями в рамках домохозяйств и различных коллективов, взяточничество, теневой рынок и пр. Изначально проблема существования неформальной экономики была поставлена в исследованиях, посвященных развивающимся странам, где существуют значительные группы людей, не вовлеченных в организованный рынок труда, но при этом создавших собственную систему занятости, подчиненную идее выживания[1130]. Затем неформальный сектор экономики был «обнаружен» исследователями и в современных развитых странах, где он включает преимущественно отношения, возникающие в рамках домохозяйств, в иммигрантской среде, мафиозных кланах и различных маргинальных группах.

Одним из интеллектуальных итогов знакомства