Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 72

типичный пример догоняющей модернизации. Демократию и рынок Венгрия в полной мере обрела лишь в начале XXI в. Причем ныне она часто становится объектом критики за отход от магистрального европейского пути. В Германии императорские привилегии, данные князьям в 1213, 1220 и 1231 гг., формировали картину, похожую на венгерскую[892]. Но и Германия вплоть до второй половины XX в. не могла считаться образцом демократии. В Польше в 1374 г. король предоставил сословиям комплекс различных прав (Кошицкие привилеи), напоминающих права, полученные за полтора столетия до этого англичанами и венграми. Но к XVIII в. в свободолюбивой Польше царило крепостное право, как и в деспотической России. Велика была дифференциация между богатыми магнатами и мелкими шляхтичами, которые зачастую сами пахали землю и находились в патрон-клиентской зависимости от влиятельных лиц, нуждавшихся в их саблях для битв и голосах для заседаний сейма[893]. А теперь взглянем на клятву верности королю, которую давали в Средние века дворяне Арагона. По форме это просто образец вольности, подчеркивающий равноправие сторон: «Мы, столь же добродетельные, сколь и ты, клянемся тебе, не более добродетельному, чем мы, что признаем тебя нашим королем и суверенным господином при условии, что ты гарантируешь наши свободы и законы: если же нет – то нет»[894]. Казалось бы, из столь высоких отношений должна была вырасти демократия, но Испания, частью которой является Арагон, вряд ли может ныне считаться той землей, которая внесла в демократизацию Европы существенный вклад.

С английским парламентом возникает еще более странная картина, чем с Хартией. Он вовсе не был первым европейским институтом представительства. Скажем, в Леоне – небольшом пиренейском государстве – кортесы возникли заметно раньше, чем в Англии, – уже в конце XII в. Король Альфонсо IX, унаследовавший трон в 1188 г., решил посоветоваться с епископами, магнатами и выборными лицами из числа горожан о том, как стабилизировать доставшееся ему государство. Монарх обещал действовать по закону, а не по беспределу, обеспечить безопасность личности и собственности подданных, а также не начинать войны и не объявлять мира без совещания с епископами, нобилями и лучшими людьми государства. Кроме того, парламент должен был участвовать в таких делах, как налогообложение и чеканка монеты, поскольку злоупотребления, совершавшиеся там, могли ударить по имущественным правам многих людей. В 1230 г. Леон объединился с Кастилией, и новое королевство постепенно стало превращаться в основу будущего испанского государства. Едиными стали в середине XIII в. и кортесы[895]. Следующий европейский парламент возник в Каталонии в 1192 г., и затем по имеющемуся образцу на территории Пиренейского полуострова (в том числе в Португалии в 1254 г.) сформировалось еще несколько подобных структур. Оттуда «мода» на парламентаризм перешла на Сицилию, которую покорил король Арагона, и на соседний юг Франции, в Лангедок. Любопытно, что риксдаги в таких ныне образцовых демократиях, как Дания и Швеция, возникли лишь в 1468 и 1527 гг., т.е. значительно позже своих южноевропейских «собратьев»[896]. Но в ХХ в. в Скандинавии была уже твердая демократия, тогда как за Пиренеями доминировали автократы. Раннее возникновение кортесов не сказалось на современности.

Более того, если мы взглянем на английские достижения, то зададимся вопросом: почему устоявшиеся к XIV в. замечательные институты обернулись серьезным экономическим успехом лишь через полтысячелетия, а к всеобщему избирательному праву привели еще позже? Может, даже в английских институтах что-то было не так? Может, хороший текст, написанный на бумаге, не определяет реальный характер функционирования институтов? И может, эти институты оказались следствием сложного сочетания писаных и неписаных норм, которые каждый политический актор трактовал по-своему на протяжении столетий?

Во всех рассмотренных случаях – с Венгрией, Германией, Польшей, Испанией и даже Англией – долгий, извилистый исторический путь сильно обесценил первые достижения демократии. Если мы, памятуя о том, что сам по себе факт хартии ничего еще не означает для развития страны, взглянем на историю России, то обнаружим и у нас весьма любопытный документ. «Поволил я, царь и великий князь всея Руси, целовать крест на том: что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом с боярами своими, смерти не предать, вотчин, дворов и животов у братьи его, у жен и детей не отнимать, если они с ним в мысли не были; также у гостей и торговых людей, хотя который по суду и по сыску дойдет и до смертной вины, и после их у жен и детей дворов, лавок и животов не отнимать, если они с ними в этой вине невиновны. <…> Целую крест всем православным христианам, что мне, их жалуя, судить истинным, праведным судом и без вины ни на ком опалы своей не класть, и недругам никого в неправде не подавать, и всякого насильства оберегать»[897]. Ну чем не Magna Carta? Историк Михаил Покровский так ее и назвал: «русская хартия вольностей»[898]. Смущает нас лишь то, что мы хорошо знаем, кто ее народу дал. Это сделал Василий Шуйский в 1606 г. Про царя Василия часто говорят, что государь он был несерьезный, кратковременный и слабый, а потому на ход истории его обещания не влияли[899]. Но в свете того, что говорилось выше, мы можем сказать также, что хартии вольностей и ранний парламентаризм не способствовали успешному развитию в целом ряде стран. И лишь Англия выделяется на этом фоне в лучшую сторону, причем не столько благодаря каким-то особым свойствам Хартии и предоставившего ее народу монарха (их Иоанн был не сильнее нашего Василия), сколько потому, что впоследствии в силу ряда причин исторический путь страны оказался благоприятен для развития экономики и демократии. В общем, с одной стороны у нас Англия, с другой – континентальная Европа, с Золотой буллой, Кошицкими привилеями и «Шуйской хартией вольностей».

Василий Ключевский написал когда-то про своего тезку, что «все обязательства, принятые на себя царем Василием по этой записи, направлены были исключительно к ограждению личной и имущественной безопасности подданных от произвола сверху, но не касались прямо общих оснований государственного порядка»[900]. Magna Carta, как документ значительно более подробный, этих оснований касалась. Но их касался зато другой известный нам из истории России документ – договор Михаила Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом в 1610 г. «Это целый основной закон конституционной монархии, устанавливающий как устройство верховной власти, так и основные права подданных»[901]. Историк Александр Янов отмечал даже, что конституция Салтыкова появилась тогда, когда во Франции и в Германии конституциями еще не пахло[902].

Стандартное