Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин Страница 71

холопском состоянии между двумя вполне достойными цивилизациями. Проблемы нашей страны, по оценке Коцюбинского, начались с недостойного выбора Александра Невского, стремившегося получить от хана ярлык на княжение. «По сути дела, именно он и предопределил весь последующий вектор русской истории»[878]. В то время как «будущие украинцы <…> не прекращали попыток эмансипации от монгольского господства»[879], будущие русские активно устремились в рабство, где по сей день и пребывают. Почему роковой выбор Александра Ярославича предопределил культуру на восемьсот лет вперед, остается из данной концепции не вполне ясно. Ведь если строго следовать логике Коцюбинского, то нельзя даже говорить о заимствовании Русью монгольских институтов (выборности хана) и монгольских нравов (несовместимых с рабством), а можно лишь констатировать специфическое русское холопство, с удовлетворением принятое всем обществом, как только Александр Невский сделал первый шаг.

Вот еще одна теория. Авторами фундаментального исследования «История России: конец или новое начало?» справедливо отмечается, что «непосредственно монголы на эволюцию Руси не влияли, ее новая государственность складывалась под их властью, но без них и помимо них», однако московские князья использовали предоставленную монголами «крышу» для «постепенной консолидации власти и расширения зоны ее влияния»[880]. Если бы не было нашествия, то вечевые начала и межкняжеские конфликты на Руси, по мнению авторов, противостояли бы установлению автократии, но под «крышей» завоевателей легко утвердилась модель централизованной государственности восточного типа, унаследованная от монгольской Золотой Орды[881].

С тем, что монголы дали «крышу», можно согласиться, но с тем, что они дали нам образец для строительства государства, согласиться трудно. Государства вообще не строятся по образцам. Они возникают в борьбе разных групп интересов. «Крыша» может усилить одни группы и ослабить другие. Если некий государь даже имеет в начале своей деятельности образец, то в конечном счете он создает то, что получится с учетом сопротивления, а не то, что виделось ему в светлых мечтах молодости. Так обстояло дело во всех европейских странах, и Россия не является исключением. Все европейцы строили государство Нового времени, проходя через борьбу, и все получили в итоге конструкции, в чем-то сходные, а в чем-то отличающиеся друг от друга. О конкретике этого процесса и пойдет сейчас речь.

Что за вольности давала Великая хартия вольностей?

Помимо вассалов, которых надо лишить самостоятельности, императора, которого надо сделать символической безвластной фигурой, папы римского, которого надо оставить без влияния на национальную церковь, и самой церкви, роль которой надо ограничить исключительно решением религиозных вопросов, государь Нового времени должен был так или иначе разобраться еще с одним важным политическим игроком – с обществом. История Европы – это не только история концентрации власти, но также история разнообразных парламентов и хартий вольностей. Это не только история силовой борьбы с противниками, но и история политической борьбы с союзниками за распределение ограниченного объема имеющихся ресурсов. Каково же было истинное место парламентов в государственном строительстве? Начать разбираться в этом вопросе лучше всего с Англии, которую справедливо считают демократическим образцом для Европы, если не для всего мира.

Конечно же, трудно всерьез искать истоки британской борьбы с авторитарными силами в институтах времен легендарного короля Артура[882], хотя круглый стол, за которым сидели рыцари, демонстрируя свое равноправие, романтики выдают иногда за ранний признак английской демократии. Но вот принятие в 1215 г. Великой хартии вольностей и постепенное формирование парламента на протяжении XIII столетия – это настоящие исторические факты, а не легенды. И многим кажется, что именно Magna Carta, защитившая личные и имущественные свободы[883], переломила ход истории. Полагают, что англичане рано стали свободным народом, и это яркое достижение эпохи Средневековья обусловило их феноменальный промышленный успех в условиях Нового времени. Например, прусский юрист и политик XIX в. Рудольф Гнейст, отыскивая причины, по которым государственные учреждения Англии оказались столь эффективны и, следовательно, соблазнительны для континентальных стран, отмечал, что Хартия «все еще служит истинным основанием английской свободы. Все достигнутое позднее составляет немногим более простого подтверждения, комментария к ней»[884].

Еще более категоричен был в своих оценках английский историк XIX в. Джон Ричард Грин, отмечавший, что «зачатки английской конституции можно проследить до времени первого появления англов в Британии»[885]. Роль этих «зачатков» автор, правда, не переоценивал, но зато про Magna Carta, хранящуюся в Британском музее, писал уже как про документ, непосредственно влиявший на современность: «Невозможно смотреть без почтения на древнейший памятник английской вольности, который мы можем видеть своими глазами и осязать своими руками и на который патриоты последующих веков смотрели как на основу английской свободы»[886]. Наконец, об установлениях короля Эдуарда I Грин писал как о полностью сложившейся системе институтов и правовых норм, после которой всякое развитие было уже не столь существенным: «Долгая борьба за само существование конституции пришла к концу. <…> С царствования Эдуарда мы, в сущности, стоим лицом к лицу с новой Англией. Король, лорды, общины, высшие суды, формы управления, местные деления, провинциальные суды, отношения церкви и государства, вообще остов целого общества – все это приняло ту форму, которая, в сущности, сохраняется и до сих пор»[887].

По сей день встречается восторженное отношение к Великой хартии вольностей. Особенно это проявилось в связи с ее восьмисотлетием. Комментаторы отмечали, например, что Magna Carta означает предпочтение англичанами права, а не тирании, эволюции, а не революции[888], хотя даже школьный обзор английской истории показывает наличие в отдельные времена и тираний, и революций.

Мифологизация этого исторического документа поддерживается порой государством. Например, на фризе, опоясывающем по всем четырем сторонам зал в Верховном суде США, король Иоанн, подписавший Magna Carta, изображен в числе выдающихся законодателей прошлого, таких как Моисей, Хаммурапи, Ликург, Солон, Конфуций, Августин, Мухаммед, Юстиниан и др[889]. И это притом что совершенствовать законодательство монарх не собирался: подписание было с его стороны актом вынужденным. Если бы авторы фриза хотели снабдить изображение характеристикой современников тех событий, то, наверное, пришлось бы написать: «Как ни гнусен ад, но и его запятнало появление гнусного Иоанна»[890].

Великая хартия вольностей и впрямь является важнейшим документом, во многом определившим ход истории. Но в 1222 г., т.е. семь лет спустя после его появления в Англии, похожий документ – Золотая булла – возник в Венгрии, причем и принят он был при схожих обстоятельствах[891]. Однако эту страну мы не считаем наряду с Англией ни колыбелью европейской демократии, ни образцом промышленного развития. Венгрия представляет собой