Стигматы - Колин Фалконер Страница 6

*

На следующее утро она спросила Элионору о Пейре. Считает ли она, что это правильный выбор для нее?

— Он сильный, работящий, и ты никогда не будешь голодать.

Такого ответа и следовало ожидать. В конце концов, чего еще женщина может желать от брака?

— А каково это... лежать с мужчиной?

— Так вот что тебя тревожит? Послушай, дитя, твой отец — единственный мужчина, которого я знала. При всей своей стати он человек нежный, и я никогда не чуралась его объятий. Ты это знаешь.

— Так ты полюбила его с самого начала?

— С самого начала? Мое начало было таким же, как и твое. Все устроил мой отец, и я благодарна ему за его мудрость. Это, конечно, было не так, как в песнях менестрелей, но мы привыкли друг к другу, и теперь, я думаю, я люблю его больше всего на свете, кроме тебя. — Она обняла ее. — Все будет хорошо, вот увидишь. А теперь одевайся, дитя, и ступай на рынок, а то все лучшее разберут.

V

Она могла бы дойти до ворот Сен-Этьен с завязанными глазами, ведь два года подряд она каждый день ходила этой дорогой, чтобы отнести отцу обед. Она узнавала аромат розовой настойки из аптекарской лавки; трактир — по запаху кислого вина и рыбы, ведь трактирщик подавал соленую сельдь, а кости посетители привычно выплевывали на тростник, устилавший земляной пол; затем — стук молота в кузнице, и она ощущала жар, спеша мимо закопченной мастерской.

Она вжалась в стену, когда по переулку на своем огромном боевом коне проехал рыцарь-тамплиер — вонь от него могла свалить быка, ни слова учтивости, бородатый гигант с широким мечом на поясе, который был больше ее самой. Она попыталась увернуться от грязи, летевшей из-под его копыт. Ну и копыта! Таким впору кости в крошево и пыль стирать.

Ночная гроза превратила площадь в море грязи и мусора. Городской смрад усугубляла липкая морось, и люди были на взводе. Труппа бродячих акробатов, выступавшая на площади каждый день, двинулась дальше, и теперь лишь несколько хозяек торговались за яйца и соль с дрожащими от холода лоточниками. У одного из лотков вспыхнула ссора: две женщины сцепились из-за обвеса.

Неподалеку торговец пряностями, уже уличенный в подделке гирь, жалко торчал у позорного столба. Не было даже мальчишек, которые швыряли бы в него камни.

Она шарахнулась в сторону от вола с повозкой — грязь из-под колес обрызгала ей платье — и побежала через площадь к церкви. Какие-то ратники, стоявшие возле хозяйского коня, отпустили ей вслед пару сальных шуточек, и она поспешила прочь.

Ансельм окликнул дочь, и отец Симон Жорда оторвался от своего занятия — они с каменотесом как раз чертили в грязи план стен приората. Фабриция Беренжер с плетеной корзинкой на руке пробиралась сквозь рыночную толпу. Он увидел пламя рыжих волос — точно факел в серой, толкающейся людской массе у ступеней собора.

На несколько ударов сердца он перестал замечать гвалт торговцев у ворот Сен-Этьен, торги и брань на рынке, лай собак, вонь людских тел. Взгляд его был прикован лишь к обладательнице этой огненной гривы — юной женщине, тонкой, как тростинка, с поразительными зелеными глазами. И с чувством, близким к ужасу, понял, что она идет прямо к ним.

— Остается вопрос цены, — произнес он, пытаясь вновь сосредоточиться на деле. Но тут рыжеволосая девушка подошла к ним, и отец заключил ее в медвежьи объятия. На ней была длинная туника из тонкой шерсти с узкими рукавами, надетая поверх льняной рубахи с высоким воротом. На ногах — туфельки из мягкой телячьей кожи.

Ее поразительные волосы, дикие и неукрощенные, ловили солнечные блики. Он уловил запах лаванды от ее одежды; она была усладой для всех чувств. Он смотрел на нее дольше, чем следовало. Заметив его взгляд, она не опустила глаза, а взглянула в ответ так дерзко и вызывающе, что у него перехватило дух.

Он оторвал от нее взгляд с той же поспешностью, с какой изголодавшийся человек отодвинул бы от себя полную тарелку. С этой минуты он притворялся — хоть и без особого успеха, — что не замечает ее. Словно на грудь навалили камней. Он был изумлен не меньше, чем встревожен. Вожделение — или любовь, как называли его миннезингеры, — было для монаха старым врагом, и Симон думал, что давно его одолел.

Он поспешно завершил дела. Пока Ансельм брал у девушки свой обед, он подробно излагал свои планы насчет приората. Симон сделал вид, что слушает, затем пробормотал вопрос о плате для Ансельма и его рабочих. Ответ он едва расслышал. Согласившись на условия, он поспешил прочь.

Mea culpa. Mea maxima culpa.[2]

— Кто это был? — спросила Фабриция.

— Тот самый священник, о котором я говорил твоей матери. Отец Симон Жорда. Хороший человек, и хоть мне и больно это признавать, твоя мать права: таких в Церкви нынче мало.

Она пошла за отцом в неф. Церковь Сент-Антуан стояла через площадь от великого собора Сен-Этьен; «крошка от каравая», как называл ее Ансельм, почти на столетие преданная забвению. Ансельму поручили ее отремонтировать.

— Что у нас сегодня на обед? — спросил он. Заглянул в плетеную корзину. Там были хлеб, вареная грудинка и кувшин вина. — А Пейре хватит? — Пейре работал на лесах высоко у них над головами. Ансельм помахал ему, и Пейре помахал в ответ. — Пейре! — крикнул Ансельм. — Спускайся! Пора есть!

Фабриция огляделась. Работа в Сент-Антуан продвигалась медленно, ведь у Ансельма была лишь горстка рабочих и плотников. Казалось, епископ предпочитал тратить деньги на собственный дворец в городе. Сегодня здесь были только плотник, стекольщик, художник да несколько крепостных или вольноотпущенников в роли тачечников и разнорабочих. Был еще каменщик-чернорабочий, который клал на раствор тяжелые камни новой стены, выраставшей из южного трансепта и все еще скрытой за лесами из связанных шестов. С помощью сложной системы веревок и блоков наверх поднимали камень. Делали это в несколько приемов, ведь каждый такой голиаф нужно было втащить почти на высоту башни.

Ансельм гордился заказом, ведь то, что некогда было