Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной Страница 29

– Ты смотри, замполит, а на сердце молитву и иконку носит, – с нотками удивления произнёс «муравей».

– А ты ожидал партийный билет и устав увидеть? – криво усмехнулся Велес. – Может быть, благодаря Богородице закрыл Господь врата адовы и рая. Решил, что рано ему ещё, что жить должен. Ну, что растопырились? Ну-ка, взяли и пошли.

Верный

Обычно в полдень канонада затихала, и лишь редкие взрывы рвали полуденный зной. Лёва прощупывал тээркой[59] улицу, подолгу всматриваясь в дверные проёмы, окна, подвалы, груды обломков стен и крыш в поисках признаков жизни. И не абы чей жизни, а выживших местных. А если это кто-то из эсэушников? Ежели вон в тех кирпичах со следами штукатурки снайперская «лёжка» и таится вражина, высматривает и выцеливает, а потом жмёт на спуск – и отлетает душа славного воина 138-й бригады, так и не понявшего, что и откуда прилетело? Нет, для того он и здесь, чтобы на этом крохотном участке смерть была под его контролем.

Длинная улица, широкая, с выкрашенными в синее палисадниками, с белёными стволами абрикосов и вишен, с кустами сирени и шток-розами. Наличники уцелевших окон тоже были синими, а стены белыми. Синее и белое. Не синее и желтое, а именно синее и белое. Как в Португалии. Или в Тунисе. Там тоже только два цвета: ослепительно-белый и яркий ультрамарин. Красиво, холодно и строго.

Лёва вздохнул: здесь не Коимбра и не Хаммамет, здесь Волчанск, словно бьющийся в припадке эпилептик от взрывов и грохота. Город ещё живёт, хотя нет, доживает, это уже агония. Это в упор стреляющие руины. И нет привычной тишины. И птиц нет – развалины давно не слышали их пение. Да какое там пение: ворон – и тех нет, хотя пищи для них вдоволь. И уже выцветшее небо затянуто чёрной пеленой. А может, небо совсем и не выцвело, а выжжено в пепельный цвет? И воздух пропитан удушающим запахом гари, густо замешанным на тошнотворном запахе гниющей крови и разлагающихся на жаре трупов.

Лёва привык к этому запаху: им пропитаны месяц не стиранные форменные рубашка, брюки, «разгрузка», чехол для бронеплит и даже начавшая расползаться прокисшая от пота и соли футболка. Он впитался в волосы и кожу, и ещё долго придётся жить с ним, потому что город так и не взят, а смена призрачна – никто бригаду отводить в тыл не будет. Да и осталось-то от неё всего ничего. Просто придут другие и растворят их в себе, а в штабе новой бригады примут их документы и зачислят в свой штат. И даже номера от прежней не оставят. Хотя нет, есть же знамя, есть традиции, и никто одним махом не перечеркнёт жизнь подразделения.

Мозг фиксирует какое-то шевеление в глубине шейки погреба во дворе дома метрах в трёхстах. Полуоторванная взрывом дверь обвисла на одной петле, и свет проникал под кирпичный свод, размывая мрак. Может, показалось? Он потянулся к «плётке»[60] с изрядно поцарапанным прикладом, приладился, навёл оптику. Так и есть: живое что-то мельтешит в темном провале погреба.

Лёва взял его в сетку прицела без всяких поправок: метров триста – не расстояние при четырёхкратном увеличении всего-то каких-то семь десятков метров – не ошибёшься, да и ветра нет, только бликуют осколки оконных стёкол. Палец с курка убрал: шептало подточено на микрон и достаточно лёгкого нажима, чтобы вырвалась смерть на свободу.

Он не торопился: может, то игра теней, может, хозяева, а грех на душу брать не хочется, ну а если и супостат, так успеется душу его чёрную отпустить в небеса на суд Божий.

В темноте опять что-то зашевелилось, и, согнувшись и держась за стену, на свет вышел старик. В прицел Лёва видел заросшее щетиной старческое лицо, заношенную и разорванную на плече фуфайку, потерявшую форму кепку. Старый и немощный, он еле двигался, перебирая руками кирпичную стену. Выбравшись из погреба, он несколько раз глубоко вздохнул, посмотрел вдоль улицы направо-налево, долго изучал небо, обернулся и кого-то окликнул.

Появилась собака – чёрная и лохматая, но лаять не стала, а озиралась по сторонам, задирала голову и то смотрела на старика, словно разгадывала его мысли, то вновь оглядывалась вокруг. Последним вышел тоже немолодой мужчина в тёмной куртке и тоже стал осматриваться, привалившись спиной к косяку двери.

Дураку понятно, что они хотят выбраться сюда, к нему, но не решаются: между ними лежала не только улица с разрушенными домами, но и таилась смерть.

Сзади послышался шорох.

– Ну, что ты, как медведь, ломишься? – проворчал Лёва, не оборачиваясь. – Там старики намылились к нам, помочь бы…

– Надо рацию им сбросить, – пробравшийся Мага, умащиваясь рядышком, протянул полторашку воды Лёве. – Как позавчера бабулькам – божьим одуванчикам. Их вывели, и этих вытащим.

Вода давно стала дефицитом – полторашка на сутки на бойца в лучшем случае. Принесенную Магой воду Лёва пил с наслаждением, закрывая глаза, хотя она была до противности тёплая и совсем не утоляла жажду. Газировочки бы сейчас, да холодненькой…

Мага командир разведвзвода БПЛА. Он и его «птички» – глаза и уши бригады, точнее, того, что осталось. Это он организовал сброс рации женщинам и вёл их до первого рубежа бригады. Вэсэушники подняли свой беспилотник и отслеживали весь путь, но не стреляли: видели, что русские спасают их старушек, чьи внуки или сыновья сейчас, в Волчанске, быть может, целятся в них. И плевать, что это русские, кляты москали, враги спасают их матерей и бабушек. Главное – спасают.

А может, кто-то из них смотрел сейчас на экран монитора, видел этих двух старушек и молился, чтобы они дошли до рубежа русских, чтобы остались живы, и мысленно благодарил и Господа, и российских солдат, уровняв их в силе спасения. Может быть, за ними и впрямь сила правды, раз не один выстрел не раздался от их «побратимов»?

Этих двух старушек русские вывели на свои позиции и укрыли сначала в развалинах, а потом скоренько переправили их дальше вместе с «муравьями». И, может быть, те вэсэушники, чей палец не нажал на спуск автомата или пулемёта, подумали, что на этом крохотном пяточке растерзанной земли всего каких-то полчаса царило и властвовало добро.

* * *

– Давай срочно рацию цепляй к своим «пернатым» и записку, как ею пользоваться. – Лёва по-прежнему не сводил