Наследник пепельного клана - Андрей Любимов Страница 6

— Покушение.

— Это и без тебя ясно. Я про остальное.

Алексей помолчал.

Сказать вслух значило признать окончательно. Не в крови. В словах. А слова иногда делают вещи реальнее, чем боль.

— У меня пробудился дар, — сказал он.

Марфа Егоровна не вздрогнула. Только бинт затянула чуть сильнее.

— Какой?

— Пепельный.

Теперь она всё-таки подняла глаза. Медленно.

— Не шути со мной, мальчик.

— Я сейчас не в том состоянии, чтобы шутить.

— Пепельный дар у линии Пепельных считался угасшим ещё при твоём деде.

— Значит, плохо считали.

Тишина в комнате стала плотной. За окном скрипнуло дерево. Где-то далеко в доме хлопнула дверь.

Марфа Егоровна закончила перевязку, вытерла руки о грубое полотенце и только после этого сказала:

— Никому, кроме тех, кто уже видел, этого не повторяй.

— И тебе не повторять?

— Мне можно. Я старше дома и злее налоговой палаты. Остальным — пока нет.

— Ты не удивилась.

— Я слишком давно живу среди мёртвых гербов, чтобы удивляться неправильным воскрешениям.

Она повернулась к шкафу и достала тёмный пузырёк.

— Пей.

— Что это?

— Либо лекарство, либо яд. Хочешь проверить на мне сначала?

Алексей взял пузырёк и выпил. Настой оказался горьким, с железистым привкусом и запахом полыни.

— Где Клим? — спросил он снова.

— Уже знает, что ты здесь.

— Откуда?

В ответ раздались шаги — тяжёлые, неровные, с характерным металлическим отзвуком. В коридоре кто-то кашлянул так, будто пытался выплюнуть не мокроту, а само презрение к жизни. Дверь распахнулась без стука.

Клим Савчук постарел плохо и достойно.

Широкий, седой, с перебитым носом, с серыми усами, обвисшими по углам, и правой ногой, которая после старого ранения чуть тянулась за корпусом. На нём была старая тёмная рубаха, поверх — жилет с кобурами, хотя в одной из них давно пустовало. Левую щёку пересекал поблёкший шрам. Глаза оставались прежними — маленькими, колючими, опасно ясными.

Он остановился в дверях, посмотрел на Алексея и сказал:

— Живой.

Сегодня это прозвучало уже второй раз.

— Пока да, — ответил Алексей.

— Жаль. Я по дороге сюда уже успел распланировать, кого именно придётся убивать за твою смерть.

— Планы можно слегка скорректировать. Убивать всё равно, возможно, придётся.

Клим шагнул ближе, взял его за подбородок грубо, как когда-то в юности, повернул голову вправо, влево, осмотрел глаза, затем отпустил.

— Держишься.

— Пока да.

— Третий раз не повторяй. Нервирует.

Марфа Егоровна фыркнула. Клим перевёл взгляд на перевязку.

— Яд?

— Да.

— Кто?

— Профессионалы. Двое ближних, один на поддержке. Домовые люди, вероятнее всего.

— Чьи?

Алексей встретил его взгляд.

— Воронцовы.

В комнате стало тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать.

Клим медленно выдохнул через нос.

— Сильно.

— Слишком сильно, чтобы говорить об этом громко, — отрезала Марфа Егоровна.

— Я и не собирался кричать, — буркнул Клим. — Я просто считаю, сколько у нас причин сдохнуть этой зимой.

— Нас всегда спасало именно то, что причин было много, — сказал Алексей, поднимаясь.

Марфа Егоровна тут же попыталась усадить его обратно, но он отстранил её руку.

— Не сейчас.

— Сейчас ты похож на человека, которого держит одно упрямство, — сказала она.

— Его пока хватает.

Клим коротко кивнул, принимая ответ.

— Тогда пошли. Раз уж вернулся, дом хотя бы увидишь глазами, а не памятью.

Они вышли в коридор. Лампы здесь горели через одну. Половицы местами подгнили. На стенах висели потемневшие зеркала, половина из которых была завешена тканью. Портреты предков исчезли почти все; остались лишь несколько мелких полотен, видимо, не стоивших хлопот перекупщикам. Вдоль восточного крыла тянулась трещина, аккуратно стянутая железными скобами.

— Правое крыло не отапливаем, — сказал Клим, идя рядом. — После январских морозов там полопались трубы. Башню закрыли ещё прошлой осенью. Крыша над библиотекой протекает. Малый зал законсервировали, иначе бы уже пошёл грибок. Конюшни пустые. Из слуг постоянных — только двое приходящих из деревни, и то днём. Ночевать боятся.

— Почему?

Клим скосил на него глаза.

— Потому что у дома дурная слава. Потому что слухи. Потому что два месяца назад в бывшей счётной нашли человека без памяти. Живого, но пустого. Потому что после твоего отъезда тут слишком многим хотелось порыться в костях рода, а кое-кто потом не досчитался пальцев. Выбирай версию по вкусу.

— Пальцев?

— В прямом смысле. Один мародёр полез в восточное крыло с ломом. Утром нашли на лестнице. Жив, но без двух пальцев. Утверждал, что дверь сама его прикусила. Я сперва решил — пьянь. Потом посмотрел на дверь. Она была закрыта изнутри.

Алексей ничего не сказал.

Дом вокруг дышал пустотой. Не полной — полная пустота была бы чище, проще, честнее. Здесь оставалось слишком много следов прежней жизни: кресло у окна, в котором когда-то читала мать; бронзовый крюк для лампы; столик с треснувшей мраморной крышкой; вытертая дорожка на лестнице; тёмный след на обоях, где раньше висела карта доменов рода. Всё это не исчезло. Всё это было лишено продолжения.

В центральном холле они свернули в бывшую малую столовую. Теперь здесь стоял длинный стол, заваленный бумагами, книгами, описями, ящиками и рулонами карт. Над ним горели две настольные лампы, а в дальнем конце, у окна, кто-то работал, наклонившись так низко, будто собирался войти в старый реестр целиком.

Услышав шаги, девушка подняла голову.

На вид ей было не больше двадцати двух. Тонкое лицо, тёмные волосы, собранные на затылке кое-как, чернила на пальцах, серое платье, слишком простое для столичного воспитания и слишком аккуратное для сельского беспорядка. На носу — круглые очки в тонкой оправе, которые придавали ей вид не хрупкий, а сосредоточенный. Взгляд у неё был не робкий. Внимательный и быстрый.

Она увидела Алексея, резко встала и едва не уронила стопку бумаг.

— Простите, — сказала она сразу. — Я не знала, что вы приедете сегодня.

— Какой ужас, — пробормотал Клим. — А мы, значит, знали.

— Клим, помолчи, — отрезала Марфа Егоровна, входя следом.

Девушка выпрямилась.

— Вера Ланская.

— Алексей Пепельный.

— Я знаю, кто вы.

Сказано было без восторга, без заискивания и без испуга. Просто как факт, внесённый в ведомость. Это ему понравилось.

Он подошёл ближе к столу.

Перед ней лежали раскрытые книги расходов, старые судебные копии, два каталога библиотечного фонда, обрывки переписки, несколько листов с перечнем предметов и схема усадьбы, на которой красными чернилами были отмечены десятки пустых ячеек.

— Что это? — спросил он.

Вера на секунду запнулась, словно привычка оправдываться боролась в ней с более сильной привычкой говорить прямо.

— Я пытаюсь понять, что у вашего рода не просто украли, а именно убрали из следов, — сказала она наконец. — Это не одно и то же.

Алексей молча посмотрел на