Наследник пепельного клана - Андрей Любимов Страница 5

Он ошибался.

Хуже — это когда дом не разрушен до конца. Когда его оставляют стоять нарочно, как наказание. Как доказательство того, что тебя можно было стереть — и почему-то оставили кусок, чтобы другим было на что смотреть.

Рука под рукавом ныла всё сильнее. Яд не убил его сразу, но и отступать не собирался. Жар гулял под кожей у локтя, оттуда расходился к плечу и обратно в кисть. Временами пальцы словно запаздывали за мыслью. Под рёбрами, там, где днём распахнулся пепельный дар, теперь жил тяжёлый, тлеющий дискомфорт — как будто внутри положили несколько горячих углей и велели не двигаться резко.

Он сжал пальцы на кольце.

Серебро было холодным.

Хорошо.

Значит, хотя бы это пока не пыталось сжечь его изнутри.

Он поднялся по лестнице. Под сапогами трещал тонкий лёд. Дубовые двери усадьбы были закрыты на внутренний засов — признак почти издевательский: у тех, у кого ничего не осталось, всё равно сохранилась привычка запираться.

Алексей поднял руку и постучал.

Стук ушёл в глубину дома и там утонул. Никакого движения.

Он постучал ещё раз — сильнее.

За дверью что-то брякнуло, потом донеслось тяжёлое шарканье. Кто-то шёл медленно, как человек, привыкший сначала слушать, а потом уже открывать. Задвижка с внутренней стороны двинулась со скрипом. Дверь приоткрылась на ладонь.

В щели блеснул один глаз.

— Кого ещё несёт на ночь глядя?.. — донёсся хриплый женский голос и оборвался.

Глаз расширился.

Дверь распахнулась шире.

На пороге стояла Марфа Егоровна.

Когда-то она управляла домом с такой властью, с какой некоторые министры не управляют департаментами. Высокая, сухая, с прямой спиной, тяжёлым подбородком и привычкой смотреть на любого, включая покойного главу рода, как на человека, который может ошибиться и должен быть готов выслушать об этом внятно и по делу. Теперь она стала меньше — будто время сдавило её с боков, — но глаза остались прежними. Серые, жёсткие, внимательные.

Несколько секунд она просто смотрела на него.

Потом сжала рот так, что побелели губы.

— Живой, — сказала она тихо.

Это не был вопрос.

— Пока да, — ответил Алексей.

Марфа Егоровна шагнула в сторону.

— Заходи. Пока я не решила, что это горячечный бред.

Он переступил порог, и дверь сразу закрылась за спиной, отрезая сырой ветер. Внутри пахло холодным деревом, золой, лекарственными травами и старой пылью. Широкий вестибюль тонул в полумраке. Из четырёх люстр горела только одна — и то не полностью, а через три лампы из двенадцати. Полированный мрамор пола потускнел, лестничные перила утратили блеск, на стенах с портретами остались прямоугольные следы там, где раньше висели семейные полотна.

Пустые места выглядели хуже развалин.

— Почему темно? — спросил Алексей.

— Потому что топливо денег стоит, — отрезала Марфа Егоровна. — Потому что служки в городе берут впятеро дороже, когда слышат, чей это дом. Потому что с осени у нас выбивает северный контур, а мастера дважды исчезали по дороге сюда. Потому что половина проводки выгнила, а вторая половина украдена ещё до прошлого Рождества. Хватит пока причин?

— Хватит.

Она наконец посмотрела на его левую руку и окаменела.

— Это кровь?

— Не вся моя.

— Замечательно. Значит, остальное ещё можно починить. Снимай сюртук.

— Сначала скажи, кто в доме.

— Я, — сухо ответила Марфа Егоровна. — Ещё Клим. И девочка в архивной комнате.

— Какая девочка?

— Та, которая уже третий месяц копается в старых бумагах и не хочет уезжать, хотя дважды предлагали. Сначала я думала, что дура. Потом — что шпионка. Теперь думаю, что и то и другое вместе, только в полезной пропорции.

Алексей чуть повёл бровью.

— Имя?

— Вера Ланская.

Этого имени он не помнил.

Марфа Егоровна это заметила и поджала губы.

— Не морщись. Она не из великих. Из канцелярских. Дочь покойного архивариуса окружной герольдии. Отец умер осенью, бумаги после него хотели списать, а она полезла разбирать то, что никому не выгодно помнить. Каким-то образом добралась до нас. Я сперва хотела выставить. Потом увидела, что она по ночам чинит описи, которые другие резали ножом. Оставила.

— А Клим?

— Жив, старый упрямец. Хотя после зимней горячки я думала — всё, не поднимется. Но ему, видимо, ещё не надоело ругаться с миром.

Алексей кивнул.

Имя Клима он помнил слишком хорошо. Клим Савчук, бывший боевой вассал дома Пепельных, инструктор внутренней дружины, человек, который однажды научил его выбивать нож из руки быстрее, чем успеваешь испугаться, а позже — смотреть на страх как на бытовое неудобство, не более. Шесть лет назад именно Клим, кажется, и вытащил его из огня. Или почти вытащил. Та ночь осталась в памяти кусками: дым, раскалённые балки, чьё-то плечо, залитое кровью, холодный снег на лице.

— Где он? — спросил Алексей.

— В оружейной. Чинит то, чему давно место на свалке. Сказал, пока у дома есть хотя бы один карабин, он не сдан.

Марфа Егоровна щёлкнула пальцами.

— А теперь сюртук. И не заставляй меня повторять.

Он подчинился. Пальцы правой руки ещё слушались, левая двигалась хуже. Когда ткань стянули с плеч, рубашка у локтя уже темнела от запёкшейся крови.

Марфа Егоровна взглянула и выругалась так спокойно, будто перечисляла продукты на кухню.

— Чем тебя?

— Алхимическим.

— Чудесно. Как всегда, даже умирать тебе нужно с выдумкой. На стул.

Она повела его не в гостиную, а в бывший кабинет врача на первом этаже, который за последние годы, судя по всему, превратился в домашнюю перевязочную. Узкая кушетка, шкаф с остатками склянок, таз с водой, спирт, бинты, банки с травами, печь, дававшая больше дыма, чем тепла. На подоконнике стояла керосиновая лампа. Свет у неё был жёлтый, жёсткий, беспощадный.

Марфа Егоровна разрезала рукав ножницами.

— Ну? — спросил Алексей, когда она наклонилась ближе.

— Ну — плохо, — ответила она. — Но не смертельно. Иначе бы ты уже начал бредить родовыми добродетелями и просить священника.

— Меня сегодня уже пытались убедить, что я опасен для общества. Не хотелось бы добавлять им аргументы.

— Общество переживёт.

Она промыла рану. Боль вошла в тело такой ясной белой линией, что Алексей невольно вцепился пальцами в край кушетки.

— Терпи.

— Я и терплю.

— Ты скрипишь зубами так, будто сейчас сломаешь мебель.

— Мебель переживёт.

Марфа Егоровна бросила на него быстрый взгляд. На секунду в её лице мелькнуло нечто, похожее на облегчение. Наверное, она услышала в нём нечто прежнее. Или просто убедилась, что он ещё не превратился в бледную тень, которую можно уложить в постель и списать на слабость.

— Что было в часовне? —