Ткач Кошмаров. Книга 7 - Юрий Розин Страница 5

Преследователи остались по ту сторону. Даже если они, ослепленные яростью, ринутся в тот же Пролом следом, что было маловероятно — гарнизон уже поднял тревогу, — они окажутся в тысячах и тысячах километров отсюда.

А отследить конкретный «отскок» сквозь возмущенный переход было не под силу никому, кроме, может быть, самих сильных практиков Потока в этом мире. И им до меня пока что не было дела. Или было, но они предпочитали лишь наблюдать.

Я осмотрелся еще раз. Ледяная пустыня. Без видимых ориентиров, без следов, без звуков. Дискомфорт был — легкое, постоянное давление холода на периферии восприятия, — но не страдание. Выживать можно было сколь угодно долго. Сейчас меня интересовало другое.

Я сбросил с плеча пространственную сумку — плоский, почти невесомый кошель из прочной, темно-серой кожи, обработанный алхимически для создания внутреннего кармана подпространства.

В высшей сфере такие вещи были не роскошью, а необходимостью для любого, кто занимался чем-то серьезнее походов на базар. Я сунул руку внутрь, ощущая знакомое покалывание расширенного измерения, и нащупал холодную, идеально гладкую, инертную поверхность.

Я вытащил Зеркало Габоллы.

Высота — чуть больше двух метров. Ширина — примерно полтора. Форма — не прямоугольная и не круглая, а скорее овальная, с кривыми, будто оплавленными, неровными краями, без какой-либо оправы или рамы. Материал — не стекло и не полированное серебро. Что-то вроде матового, молочно-серого кварца, глухого и непроницаемого для взгляда, поглощающего свет, а не отражающего его.

Оно не показывало ни ледяную равнину, ни черное небо с искорками миров. Оно просто было — тяжелая, инертная, загадочная плита, стоящая на снегу.

— Проведи полное сканирование, — мысленно приказал я Ананси. — Все слои, от поверхностной до ядра. Ищи несоответствия заявленным свойствам, признаки подделки, скрытые метки слежения. Особое внимание — на резонансные частоты, которые могут привлечь внимание.

Паук на моем плече замер, и от его миниатюрного тела потянулись тончайшие волокна, настроенные на сотни разных энергетических спектров. Они обволокли зеркало со всех сторон, проникая в его структуру.

Я сам подключился к процессу, чувствуя через связь, как Ананси считывает информацию: возраст артефакта — от трех до пяти тысячелетий; следы чужеродной энергии — множество наслоений, но все старые, стертые временем и противоречащие друг другу; ядро — находится в состоянии глубокого сна, его структура сложна и нелинейна, но в целом соответствовала отрывочным описаниям в украденных мною манускриптах.

Прошло несколько минут молчания, нарушаемого только свистом ветра. Щупальца восприятия медленно отступили, втянулись обратно.

«Структура артефакта соответствует легендам и историческим записям о Зеркале Габоллы, — донеслось сухое щелканье Ананси в моем сознании. — Некоторые расхождения объяснимы естественной деградацией за тысячелетия. Следов активного слежения, дистанционного подрыва или блокирующих чар не обнаружено. Вероятность того, что перед нами подделка, а не оригинал, минимальна».

Отлично. В этом мире, особенно в сфере артефактов такой древности, идеальных совпадений не бывает. Это было оно. Ключ к тому, что я искал.

К третьему проводнику, к той силе, которая могла понадобиться, чтобы наконец разобраться с грузом прошлого или выстоять в надвигающемся будущем.

Но все-таки нужно было его протестировать, я не хотел ждать до лаборатории. Здесь и сейчас. В этой белой, безжизненной пустоте не было свидетелей, кроме вечного льда и безмолвных, далеких миров-искорок.

— Сепа, установи защитный периметр, — отдал я следующий приказ, и сколопендра мягко, беззвучно поднялась в воздух и начала описывать медленные, широкие круги высоко над нами.

Я же повернулся обратно к зеркалу. Установить тяжелую плиту вертикально в плотном снегу было делом техники — несколько точных касаний нитями — и зеркало уже стояло ровно, чуть подрагивая от порывов ледяного ветра, но устойчиво.

Я встал перед ним на расстоянии вытянутой руки. Мое отражение в матовой поверхности было не более чем смутным, бесформенным пятном тусклого цвета. Я закрыл глаза на секунду, отсекая внешние раздражители, и сосредоточился на внутренних процессах.

Поток потек из меня медленно, размеренно, как густое, тяжелое масло, подчиняясь воле. Я направлял его не в зеркало целиком, что было бы грубой и опасной тратой сил, а в те конкретные точки, которые Ананси только что определил как узлы доступа к его спящему ядру.

Сначала — три точки у самого основания, образующие равносторонний треугольник, стабилизирующий конструкцию. Затем — пять точек по периметру, как бы фиксирующих границы. И наконец — сложную, спиралевидную последовательность в самом центре матовой поверхности.

С каждым влитым джоулем энергии молочно-серый, непроницаемый цвет тускнел, становился тоньше, прозрачнее. Мутность отступала, словно испаряясь изнутри под напором направленной силы.

Через минуту непрерывной, монотонной работы я уже видел свое искаженное, размытое отражение, как сквозь толщу мутной воды. Через две минуты контуры стали четче, я смог различить собственное лицо, очертания тела. Еще через тридцать секунд непрерывной подачи энергии поверхность стала идеально прозрачной и чистой, как горный лед в безветренный, ясный день.

Я видел себя в полный рост: синяя мантия, непроницаемое, сосредоточенное лицо, Ананси на плече, чьи восемь крошечных глазков-бусин тоже были направлены на зеркало, наблюдая.

Затем отражение начало меняться. Не искажаться, не расплываться, а… углубляться. Граница между зеркалом и реальностью, между тем, что здесь, и тем, что там, растаяла, потеряла четкость.

Я перестал видеть поверхность как плоскость. Вместо плоского отражения передо мной теперь зиял, как окно или неглубокий колодец, портал в идеальную, до мельчайшей детали скопированную версию пространства позади меня — такая же бескрайняя ледяная пустыня, такое же черное, усыпанное точками небо.

Так и должно было быть, согласно теории. Зеркало Габоллы не просто отражало свет. Оно считывало и копировала саму информационную структуру объекта перед собой. И затем — при достаточном количестве энергии и правильном протоколе — материализовало эту копию.

Я медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать непредсказуемую реакцию артефакта, поднял правую руку и протянул ее вперед, к тому месту, где секунду назад была твердая, холодная поверхность кварца.

Кончики моих пальцев не встретили сопротивления. Они вошли в пространство за зеркалом, как в воду, без всплеска, без звука.

Ощущение было странным — не холод и не тепло, а полное, абсолютное отсутствие тактильного ощущения, будто часть руки на миг перестала существовать для нервной системы.

И тогда из глубины того идеального отражения навстречу моей руке двинулась другая рука, принадлежащая моей копии. Каждая морщинка, каждый микрон напряжения в позе, даже едва уловимая дрожь от постоянного расхода энергии — все было скопировано с безупречной, пугающей точностью. Наши ладони встретились в плоскости, где раньше было стекло.

В тот момент физического контакта зеркало среагировало. Не громко, не эффектно.