Твоя нелюбимая - Ульяна Дейзи Страница 35

Меня никто никогда не найдет в этой глуши. И рожать придется под ближайшим деревом. От этой мысли из глаз брызгают слезы, но я быстро их вытираю, потому что боюсь истерики. Нужно думать не только о себе.

Выхожу из машины и снова чувствую, как поясницу простреливает болью. Может, с учетом того, что я первородящая, схватки продлятся долго и меня успеют спасти до родов.

Лавриков хватает меня за локоть и заводит во двор старого полуразвалившегося дома. Оттуда нам навстречу выходит старушка, но по злому выражению лица, она больше напоминает злую ведьму.

— Роды принять сможешь? — спрашивает у нее Лавриков, — я хорошо заплачу.

— Смогу, — гаркает скрипучим голосом.

— Ребенка сразу заберешь у нее и мне отдашь. Девка не нужна. Если будут осложнения, не жалей ее. Главное, чтобы ребенок выжил.

У меня волосы на голове шевелятся от ужаса, и я тихо плачу. Руслан, пожалуйста, найди меня и спаси хотя бы сына. Про себя я даже не прошу. Видимо, не заслужила я счастья.

— Куда? — рявкает на меня старуха, когда я делаю шаг в сторону дома, — перепачкаешь мне там все. Вон в сарай иди. Тебе там самое место.

Она дергает меня за руку и заводит в какую-то постройку. Здесь пол застелен соломой, вместо кровати деревянная скамейка, тоже застеленная соломой. Вся крыша в дырах, видимо здание давно развалилось и доски прогнили. Если эта постройка рухнет на землю, меня завалит здесь заживо.

Цепляюсь за стену, которая состоит из шершавых досок, чтобы удержаться на ногах. В пальцы впиваются занозы, но я почти ничего не чувствую. Сознание сковывает настоящий ужас, приправленный болью от схваток.

— Воды дайте, — прошу ее сдавленно.

— Нельзя тебе, терпи.

Старуха уходит, а я сползаю на пол, не в силах больше стоять. У меня нет часов, но мне кажется схватки стали чаще. Это плохо. Чем дольше идут схватки, тем больше надежды дождаться помощи.

Кладу руки на живот и осторожно его ощупываю. Стираю испарину на лбу и тихонько плачу. Мне кажется, малыш совсем перестал шевелиться.

— Потерпи, мой маленький. Пожалуйста, потерпи. Пока ты там внутри, ты в безопасности.

Глава 37

Когда старуха возвращается в сарай, я лежу на скамейке, сжавшись в комок. Мне жарко и холодно одновременно от болезненных схваток. Дышу через раз, совсем не так, как учили, потому что не могу ни на чем сосредоточиться.

Я ходила на курсы для беременных, иногда мы с Русланом ходили туда вместе, но сейчас я ничего не помню, в голове туман, тело пришибают сплошные болезненные спазмы.

— Вставай, — скрипит надо мной старуха, — надо ходить, чтобы ускорить процесс.

— Не могу, — стону сквозь зубы.

Буду терпеть, пока нахожусь в сознании. Они не получат моего сына. Лавриков не получит.

— Давай, поднимайся, — цепляет меня за руку и силой тянет на себя, — будешь артачиться, придет хозяин и сам лично вырежет из тебя твоего спиногрыза.

Сдавленно рычу от бессилия и вырываю свою руку из цепких пальцев бабки. Пусть только попробуют ко мне приблизиться. Пусть только попробуют.

Прислоняюсь к шершавой стене и рукой нащупываю лопату. Поднимаю ее вверх и замахиваюсь на ведьму.

— Уходи, — ору на нее, — пошла вон, старая карга.

— Совсем озверела, — причитает себе под нос, — ничего, это бывает.

Старуха уходит, я меня снова скручивает от боли. Хожу по кругу, цепляясь за прогнившие доски стены и считаю секунды между схватками. Складываю секунды в минуты и стараюсь прикинуть какой промежуток. Примерно пять минут.

Ору, чтобы выпустить из себя всю боль и чувствую, как по ногам стекает какая-то жидкость. В сарае темно, поэтому не могу толком рассмотреть, что это.

Хоть бы не кровь, Господи, хоть бы это была не кровь. Провожу ладонью по мокрым ногам и подхожу к дверям, чтобы рассмотреть. Жидкость светлая, значит воды отошли.

Я помню, как нам на курсах рассказывала акушерка, если отошли воды, процесс пойдет намного быстрее. Схватки станут болезненными и промежуток между ними сократится.

Не знаю, куда еще больнее, я и так с трудом выдерживаю и через силу цепляюсь за края сознания, мне все время кажется, что меня сейчас отключит. На каждой схватке я уплываю в забытье, а потом вспоминаю, что я и ребенок в опасности и стараюсь очнуться.

Дверь снова открывается и в сарай заходит Лавриков. За ним следом семенит старуха. Она заносит таз с водой, ножницы и перчатки. Если бы у меня были силы, я бы забилась в истерике, но они все иссекают при схватках. Закрываю глаза и начинаю молиться.

Лавриков приближается ко мне, как голодный хищник. Цепляет мои волосы и резко дергает на себя. Приставляет нож к горлу и шепчет что-то на ухо. Я почти не слышу. Не могу разобрать из-за боли ни одного слова. И кажется, он это понимает.

Резко размахивается и бьет меня по щеке. А потом еще раз, пока я не открываю глаза и не нахожу его взглядом.

— Не родишь через час, я сам тебя здесь вскрою и выпотрошу, как курицу.

Крутит перед моими глазами ножом для более сильного эффекта, но мне плевать. Чувство страха притупилось другими более сильными чувствами, болью и дикой ненавистью к этим людям.

Лавриков отталкивает меня в сторону, подходит к старухе и о чем-то с ней переговаривается. Даже не пытаюсь вслушиваться, потому что боль накатывает сплошными волнами, практически не оставляя мне перерыва, чтобы восстановиться между схватками.

Время будто замирает на месте, а я сползаю на пол и перестаю воспринимать происходящее вокруг. Сильный спазм скручивает низ живота и поясницу, терзает меня до потери сознания и слабых почти безжизненных стонов.

Перед глазами все кружится и расплывается, даже частое глубокое дыхание не помогает мне зацепится за реальность. Мне кажется, я проваливаюсь в бессознательное состояние, а потом чувствую, как меня не очень аккуратно перехватывают и укладывают на что-то очень твердое.

Чувствую несколько хлестких ударов по щеке и с трудом открываю глаза. В голове звенит до тошноты, которая и так накатывает на меня при каждой новой схватке.

— Давай, приходи в себя. Нужно тужиться.

Это точно старуха. Ее голос и ее сухие жилистые руки.

Слабо мотаю головой, но чувствую, как сильно начинает давить на низ живота. Наверно, это и есть потуги.

Старуха пытается развести мне ноги, но я из последних сил упираюсь. Не могу я рожать, пока существует риск, что ребенка заберут.

— Я за