Измена. Невеста на месяц - Ольга Вейс Страница 35

"Ты читаешь мои мысли," — хихикаю я, вставая. Я натягиваю джинсы, кроссовки, толстовку и куртку, беру рюкзак, и мы выходим. Москва встречает нас ветром, который пахнет асфальтом и началом весны. Улицы гудят: машины сигналят, как будто соревнуются, а прохожие носятся, как муравьи. Мы идём к метро, и Лена тараторит про новый бар, где делают коктейли с лавандой. "Ты обязана туда со мной," — заявляет она, и я киваю, чувствуя, как город обнимает меня. Парк Горького — как оазис в бетоне. Деревья шелестят, утки плавают в пруду, а велосипедисты носятся, как будто опаздывают на Олимпиаду. Мы берём мороженое — ванильное, липкое, как детство, — и садимся на скамейку, глядя на воду. Лена рассказывает, как её кот опять снёс вазу, а я делюсь, как чуть не купила поддельный браслет на рынке в Семиньяке. Мы ржём, и её смех — как музыка, которая прогоняет остатки джетлага. "Лен," — говорю я, глядя на уток, — "спасибо, что ты есть. Ты… ты мой маяк, знаешь? Без тебя я бы утонула в этом дерьме с Михаилом." Она тычет меня в плечо, ухмыляясь. "Ты бы выплыла, звезда. Но я рада быть твоим спасательным кругом. Что дальше? Планы на Москву? Работа? Любовь?" Я хмыкаю, откусывая мороженое. "Работа — да. Хочу вернуться к дизайну, может, в студию, а может, своё начну. Любовь… не знаю, Лен. Алекс — это Бали, он далеко. Я хочу себя, пока что. И психолога, чтобы не повторять старые ошибки." "Ты крутая," — говорит она, и её голос мягче, чем обычно. "Я с тобой, звезда. А теперь пошли, там карусель, давай прокатимся, как в детстве." Мы бежим к карусели, и я чувствую себя девчонкой, когда мы крутимся, визжа, пока мир не превращается в размытую радугу. Парк оживает: дети орут, парочки целуются, старики кормят голубей. Москва — моя, и я в ней, живая, свободная. Мы гуляем ещё час, болтая о ерунде, пока солнце не начинает клониться. "Лен, я выжата," — смеюсь я, и она кивает, обнимая меня. "Завтра созвонимся, звезда," — говорит она, и я машу ей, шагая домой. Квартира встречает тишиной, но теперь она не давит, а обнимает. Я падаю на диван, чувствуя, как тело ноет от прогулки, и беру телефон. Пора позвонить маме. Я набираю, и она отвечает, её голос — как тёплый чай, знакомый, родной. "Анечка, ты дома?" — спрашивает она, и я слышу её тревогу. "Дома, мам," — говорю я, улыбаясь. "Москва, кофе, Лена — всё на месте." Она вздыхает, и я чувствую, что она хочет сказать больше. "Аня, я… я извиняюсь," — говорит она, и её голос дрожит. "Я давила на тебя с Мишей, с браком. Я хотела, чтобы ты была счастлива, но… я не видела, как тебе больно. Прости, дочка." Я замираю, чувствуя, как ком в горле тает. "Мам, всё нормально," — шепчу я. "Я знаю, что ты хотела добра. Я справлюсь, правда. Просто… мне нужно моё, понимаешь?" "Понимаю," — говорит она, и я слышу её улыбку. "Ты сильная, Анечка. Я горжусь тобой." Мы болтаем ещё, о её огороде, о папином ворчании, и я кладу трубку, чувствуя, как тепло разливается по груди. Мама не всегда понимает меня, но она моя, и это примирение — как мост, который мы построили. Я встаю, варю чай и смотрю на черепаху-талисман на столе. Сегодня был день света — Лена, кофе, парк, мама. Михаил, его звонки, его слова — они не мои. Я думаю о завтра: о звонке в студию, о первом эскизе, о Лене, которая, наверное, уже пишет мне. Москва шумит за окном, и я улыбаюсь, чувствуя себя сильнее, чем вчера. Я жива, я здесь, и этого хватит. Я бреду в спальню, падаю на кровать, и усталость снова накрывает.

Между прошлым и будущим

Солнце пробирается в мою квартиру, как воришка, и я просыпаюсь, щурясь от света. Голова гудит, как после рок-концерта, но я улыбаюсь, теребя браслет Алекса, который переносит меня в Бали, к его волнам, его мохито, его поцелую, мягкому, как закат. Вчера Лена ворвалась с кофе и круассанами, мы ржали, как школьницы, гуляли в парке, и я даже поговорила с мамой, которая извинилась за свои "спасай брак". Москва гудит за окном, как огромный улей, и я чувствую себя, как художник перед чистым холстом — уставшая, но готовая рисовать. "Анна, встаём," — бормочу я, сползая с кровати. Сегодня я строю мосты — от прошлого к будущему, и это, чёрт возьми, мой день. Я бреду на кухню, где пахнет вчерашним кофе, и ставлю чайник, который шипит, как старый кот. Черепаха-талисман на столе смотрит на меня, как будто говорит: "Давай, королева, не тормози." Я беру телефон, и первое, что делаю, — открываю чат с Алексом. Его сообщение из аэропорта всё ещё светится: "Пиши, когда приземлишься, звезда." Я хихикаю, представляя его в той дурацкой футболке с сёрфером, и печатаю: "Спасатель, я в Москве, жива, но джетлаг — зверь. Как твои волны? Не утонул?" Отправляю и делаю глоток кофе, который обжигает язык, но будит, как пощёчина. Он отвечает через минуту: "Королева! Волны в шоке без тебя. Москва дрожит от твоего сияния?" Я ржу, строчу: "Москва пока в агонии, но я её укрощу. Не разбей свою доску, ладно?" Его ответ — смайлик с волной и "Браслет на месте? Он твой маяк." Я тереблю нить, чувствуя тепло, как от солнца Бали. Это кажется зарождением какого-то роман, лёгкая ниточка, связывающая меня с островом и с Алексом, и она греет. Я напишу ещё, но пусть момент живёт. Кофе допит, и я сажусь за ноутбук, чувствуя, как решимость стучит в груди, как барабан. Пора закрывать прошлое, и это значит — развод. Михаил, его пять пропущенных вчера, его жалкое "Аня, нам надо поговорить" — всё это как ржавый замок, который я хочу сорвать. Я не злюсь, не грущу, мне просто наплевать, и это свобода, о которой я мечтала. Я вбиваю в поиск "адвокат по разводам Москва" и листаю сайты, фыркая над фотками, где все выглядят, как будто готовятся к съёмкам голливудского триллера. Один обещает "развод за день", другой — "полную конфиденциальность", а третий похож на моего дядю, который всегда спорит о политике. Я нахожу женщину, Елену Сергеевну, с сайтом без лишнего лоска и отзывами вроде "всё по делу,