Принцип неизбежности - Алина Аркади Страница 32

– Был непродолжительный период, когда мы тесно общались семьями. Я, Костя, Эля и Надя. Первая жена твоего отца.

– Я знаю трагическую историю первой семьи папы. Мама поделилась несколько лет назад.

– Тогда Островский был другим. Более открытым к людям и событиям. Они бывали у нас раз в несколько месяцев.

– Давно она такая? – не знаю, получу ли ответ на свой вопрос, не имея на это права, но не спросить не могу, желая немного проникнуться историей семьи Глока.

– Больше двадцати лет. С того самого момента… – Игнатов замолкает, закрыв лицо ладонями и опустив голову. Передо мной человек, который решает, стоит ли открыться той, кто пронесётся по его жизни сквозняком, спокойно затворив дверь после и никогда не возвратившись в этот дом. – У меня был ещё один сын. Макар. В пятнадцать диагноз – рак. Три буквы – и твой мир летит к чертям. Два года как в тумане: диагноз, клиники, курс лечения, операция, лечение, снова операция… А потом приговор: ему осталось два месяца. И никакой надежды… В такие моменты осознаёшь, что власть и деньги ничтожны перед заразой, уничтожающей твоего ребёнка.

Слушаю, стараясь не дышать, чтобы человек передо мной смог выговориться. Возможно, впервые за много лет поделиться агонией, что разрывает его в ошмётки.

– Она стала такой после смерти сына?

Игнатов оседает в кресло, откинувшись на спинку и погружая нас в тишину. Не смея прервать молчание, жду, достойна ли истории, сделавшей несчастной эту семью. Мужчина резко подаётся вперёд и, несколько раз сглотнув, словно готовясь к отчаянному шагу, произносит:

– Я ему помог.

– Вы…

– Я помог ему, – увереннее и громче. Он решился, и теперь я услышу самые отвратительные моменты этой истории. – Макар бился в агонии, сгорал, тлел изнутри. И просил. Снова, снова и снова… Просил помочь. Умолял облегчить страдания. Бесконечная карусель мольбы и моих аргументов.

«Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку…»

И теперь бессвязный поток Эли не кажется бредом сумасшедшей. Она знала, на какой шаг решился муж.

– Вы не имели права. Вы…

– Ты хоть представляешь, каково это: каждый день смотреть, как угасает твой ребёнок? Смотреть и не иметь возможности помочь. – Глаза Игнатова наливаются злостью. На себя. На несправедливость судьбы. На весь этот чёртов мир, неспособный прочувствовать его боль. – Я сделал всё сам. – Голос тонет в частом дыхании. – Никого не просил. Отец Германа достал нужный препарат. – Поднимается и, подойдя к окну, утыкается лбом в стекло. – Мы выбрали день, когда Эля уедет на консультацию к очередному врачу, который затолкает в неё бессмысленную надежду, а Льва отвезут на тренировку. Макар с матерью прощаться не хотел. Она бы не поняла. Когда она вернулась, всё было сделано… Я так и не понял, как она узнала. Рассказала Косте. Островский, похоронивший месяцем ранее сына, был готов разодрать меня. Единственный раз, когда он сорвался. Тогда я видел перед собой не человека – зверя…

«Лёвушка видел… Он видел, смотрел, мне рассказал. Всё сказал. А я Косте…»

И если слова Эли правдивы, то именно младший сын стал свидетелем того, что совершил отец. Он видел… Сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть в Игнатова откровения жены. Они ему уже не нужны.

– Ваша жена после этого стала такой?

– Сначала проваливалась в забытье ненадолго. Сутки – двое, не больше. Потом на неделю. Лечение не помогало, и спустя полгода она полностью погрузилась в то состояние, которое ты сегодня наблюдала. Сознание надломилось, не справившись сначала с потерей сына, а затем не приняв содеянное мною. «Застыла в моменте» – как сказали врачи. Для неё цикл жизни остановился в день, когда она узнала, что я сделал. Часть дома, что ты сегодня видела, была полностью перестроена для неё: кухня, комнаты сиделок, гардеробная, медицинский кабинет.

– Она прячется, когда вы приходите?

– Да. Под кровать, в шкаф или просто закрывает лицо ладонями, считая, что так её не видно. Стараюсь не травмировать. После моего появления Эля срывается в истерику. Успокаивается долго и не без помощи врачей.

– А Лев?

Теперь ясны причины разлада между отцом и сыном. Игнатов ищет встречи со Львом лишь потому, что иначе не может.

– Ему было тринадцать, когда умер Макар. Открыто не обвинял, но смотрел по-волчьи. А когда Эля полностью ушла в свой мир, мы остались с ним один на один. Отношения не клеились, он всё больше отдалялся, а в семнадцать ушёл из дома. Водитель отвёз на тренировку, но из спортивного комплекса он так и не вышел. И у меня не осталось ничего… – Обречённость и сожаление, которыми Игнатов наполнен вот уже двадцать лет, выплёскиваются на меня. Возможно, я первая, кому он открылся, желая избавиться от части гнетущего груза. – Кинул клич по всем регионам. Иногда приходили весточки – видели похожего юношу то в Москве, то в Якутске. Слишком большой разброс, но мои люди проверяли информацию, заключая – не он. А через три года мне сказали, что появился новый «специалист» – молодой, энергичный, изобретательный. Каким бы огромным ни казался теневой мир, новости распространяются быстро, а в таких людях потребность есть всегда. Первые два заказа исполнил грязно. Пришлось подчищать за ним так, чтобы не почуял мою руку. Спустя год столкнулся с ним в дорогом отеле, но Лев сделал вид, что мы незнакомы… А потом восемь лет тишины. Отслеживал его по почерку, иногда прилетали фото и видео с камер, как вчера. Так я хотя бы мог видеть, как он меняется. Пять лет назад выполнял заказ в нашей области, что-то пошло не так, и Льва зацепило взрывом. Многочисленные осколочные ранения, включая повреждения лица. Его приволокли к Герману, который свою работу сделал на отлично. Вызвал меня. Я два дня просидел рядом: просто смотрел на своего ребёнка и не понимал, как допустил весь этот пиздец. А потом он пришёл в себя… – Игнатов усмехается, видимо, предполагая, что я должна понять – Лев был не в восторге. – Когда Герман позвонил несколько дней назад и рассказал, что Лев попал к