Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова Страница 26

— Тише, тише, тёть Валь, ну ты чего, я же тебя не виню. Успокойся, — она утирает старые глаза платочком, а слёзы не кончаются. — Давай чайник поставлю, сейчас чаю попьём, и ты мне всё расскажешь. Не плачь только. Я тебя не виню, клянусь.

Потихонечку старушка начинает успокаиваться, всё ещё всхлипывая и поминая Бога. Я грею чайник, разливаю по кружкам, сажусь напротив за стол и первым делом про глаза спрашиваю. Валентина Ильинична отнекивается, будто это неважно, но я настаиваю.

— Дом уже не вернёшь, он сгорел, что говорить, а тебе можно помочь, ты поживёшь ещё, рассказывай, что по здоровью.

Ещё немного повздыхав, старушка начинает рассказ:

— Это случилось три месяца назад, прямо ночью, ни с того ни с сего. Пожарные написали в акте, что проводка. А там, Лёш, и электричество отключено было, на всякий случай. Я специально Михалыча просила, он на щитке отключал. А этим чертям не докажешь. Привыкли, раз дом деревянный, то проводка. Как теперь жить-то?

— Ладно, тёть Валь, разберусь я с домом, не переживай. С тобой-то, что случилось, — добиться от старушки внятных объяснений никак не получается.

— А мне чего? Я уж старая. Доживу как-нибудь, — отмахивается она, явно не желая меня посвящать в свои беды. — Вот ты-то без дома остался. Как теперь?

— Сын давно у тебя был? — вспоминаю Виктора, он старше меня лет на пятнадцать, должен же за матерью приглядывать.

— У Витьки семья в городе, дети, жена, чего ему ко мне ездить, так, звонит иногда, и ладно.

Вздыхаю со злостью, себя вспоминаю, сам за своими гулянками мать упустил. Если б вовремя обратил внимание не её здоровье, может, живая была б, а так… Эх…

— В больницу ходишь?

— А чего мне больницы эти, к нам Ирочка из Светлого приходит давление мерить. Она мне и таблетки приносит.

— А глаза? Ты же раньше хорошо видела, тёть Валь, что с глазами?

Вздыхает, отмахивается, отворачивает лицо к окну.

— Ладно, — понимаю я, что от неё ничего не добьёшься. — Давай так: я сегодня у тебя переночую, а завтра сам в Светлое схожу, найду там эту Ирочку и расспрошу её, раз ты мне не отвечаешь.

Сидим молча, каждый о своём думаем, я насчёт пожара. Три месяца назад Артём добился наконец УДО, решение было принято, осталось досидеть срок и меня выпускали. Вот тогда, видимо, кто-то и захотел мне отомстить за сдачу Серого. Дом матери последней недвижкой на мне был. Остальное всё Дашке отписал.

— Алёш, а ты где так долго пропадал? Времени то прошло сколько? Раньше каждый квартал заезжал и чаще, а сейчас поди лет пять не был?

— Четыре, тёть Валь. Работа такая. Занят был сильно. Но теперь чаще к тебе буду заходить, не переживай.

— А она к тебе приезжала. Твоя бывшая. Дарьюшка, — Ильинична говорит это тише, словно не до конца уверена, нужно ли мне это сообщать.

— Когда? — эти слова как тупой гвоздь в голову. — Зачем приезжала?

— Вещи какие-то привозила, я ей ключ от дома давала. Эх... Всё сгорело…

— А что говорила? — спрашиваю Ильиничну, пока та снова не расплакалась.

— Ничего не говорила, только с тоской такой смотрела, словно весь мир похоронила. Она давно приезжала, очень давно, даже не помню когда. И уехала быстро. Вот такие дела, Лёшка. Такие дела.

Машинально пью из кружки горячий кипяток с бледной заваркой на мяте, думаю. Скорее всего вещи из пентхауса привозила, перед продажей, а это реально давно было. Артём мне говорил про единственную её сделку, и то, себе не взяла, всё в бумаги вложила. Не понимаю. Если ненавидит, зачем бережёт?

Ещё какое-то время беседуем с Ильиничной, она мне рассказывает деревенские новости, кто с кем войну ведёт, кто уехал, а кто, наоборот, вернулся и строится, про Светлое вспоминает, что сейчас в храм дойти одна не может, снова плачет.

Как за окном начинает темнеть, старушка собирает нехитрый ужин на двоих, вместе едим и укладываемся спать. Утром пойдём в Светлое вместе. И в амбулаторию сельскую её отведу, и в храм наведаемся. Может, хоть там меня отпустит. Там всё по-другому, даже дышится свободнее. Пойдём к отцу Симеону.

глава 27

Утром чуть свет, отправляемся в Светлое. Тётя Валя держится за мой локоть, кутаясь в пуховый платок, спотыкается, видит совсем плохо.

— Сначала в амбулаторию заглянем, — рассказываю я ей, — нужно у Ирочки расспросить про твой диагноз. Чтобы понимать, как тебя лечить, хорошо?

Старушка кивает, кажется, что сейчас для неё это не главное, а главное то, что рядом я и сам принимаю решения. Не хватало ей этого, простого человеческого отношения. Куда Витёк смотрит? Мать же.

По грунтовке доходим до ровной сельской дороги, теперь ей идти легче, она что-то мне рассказывает про свою жизнь, а я думаю о том, что нужно срочно приобрести какое-нибудь транспортное средство для удобства передвижения.

В амбулатории очередь. Сажаю Ильиничну на лавку в коридоре, сам иду искать эту Ирочку. Нахожу. Молодая фельдшер с усталым, но добрым лицом.

— Валентина Ильинична? Да, она у нас на учёте. Гипертония и катаракта в запущенной стадии. Говорили ей в райцентр, на операцию, хотели направление дать. А она отказывается. Боится. Я выписала ей поддерживающие капли, говорит что капает, но я, если честно, сомневаюсь. Зрение, Алексей… оно уже не вернётся. Можно только не дать совсем ослепнуть. Хоть что-то сохранить. И нервничать бы ей поменьше. Сдала старушка после того пожалра, сильно сдала.

Внутри всё каменеет. Киваю, благодарю. Возвращаюсь к Ильиничне, беру её под руку.

— Всё, тёть Валь. Теперь в храм.

Старушка улыбается, облегчённо вздыхает. Ей главное внимание.

Идём к храму. И я замечаю явные перемены. Храм в Светлом я помнил обшарпанным: покосившаяся ограда, ржавая кровля на сторожке. Теперь же — новый, тёмный забор из крепкого штакетника, свежий шифер на хозяйственных постройках. Выглядит… ухоженно. Небогато, но с любовью.

Входим во двор. Чистота, порядок. Даже зимой чувствуется рука, которая не даёт месту запустеть. Ильинична крестится на купола, шепчет молитву. Веду её внутрь, чтобы отогреться.

В храме тепло, пахнет воском, ладаном и старой древесиной. А ещё чем-то новым. Словно свежей краской, лаком. Взгляд падает