Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH Страница 126

Кошка, словно тень, скользнула ко мне на бёдра, неожиданно вырвав меня из пучины забытья. Ее легкое прикосновение, как разряд молнии, вернуло меня в реальность. Я машинально положил руку на то место, где, как мне казалось, в меня вошла пуля, но не почувствовал ни боли, ни даже намека на рану. Странное онемение царило в моем теле, я как будто был неживым манекеном. Заметив какое-то движение, белая кошка выгнулась дугой, словно натянутая струна, и, с грацией акробата, метнулась в сторону, оцарапав мое бедро острыми, словно бритвенные лезвия, когтями.

И тогда я встал, решительно и твердо, чтобы направиться обратно в дом Фло. Может быть, я был дураком, который решил бросить в канаву свой единственный шанс на побег, но во мне жила неукротимая потребность вытащить Кристофа из этого змеиного гнезда. Во мне тлела слабая надежда, что с ним ничего не случилось за этот месяц, и я не мог просто так его бросить. Я был готов рискнуть всем, ради него.

Я прибыл к дому Фло в предрассветную темень, настолько плотную, что она обволакивала все вокруг, как густой кисель. Мне приходилось вытягивать руки вперед, подобно слепцу, чтобы не споткнуться и не упасть на неровной мостовой. Холодный туман проникал под одежду, обжигая кожу, но меня это уже не беспокоило. В моем сердце горел огонь решимости, который не давал мне сдаться. Я был готов сражаться, несмотря ни на что, ради Кристофа, ради нашей свободы, и, быть может, ради того, чтобы вновь обрести себя.

Открытые окна комнаты Кристофа блеснули в ночи, словно маяки, и я, на мгновение, почувствовал облегчение. Мне не придется проникать в дом через дверь, рискуя разбудить всех его обитателей. По скользким от влаги и тумана стенам было трудно карабкаться вверх, словно альпинисту, покоряющему отвесную скалу. Но я, с упорством, достойным лучшего применения, карабкался дальше, пока, наконец, не добрался до подоконника, а затем, с грохотом, упал на пол комнаты, разбудив своего друга.

— Чертов воришка! — прорычал он, поджигая свечу, его голос был полон раздражения и недовольства. — Вот ты и попался!

Едва только свет свечи озарил меня, как его худое лицо вытянулось, словно под воздействием какой-то неведомой силы. Черты Кристофа заострились, он побледнел и стал до неузнаваемости непохожим на себя прежнего.

— Адам... — изумленно прошептал он, его голос был полным ужаса и потрясения. — Ты, совесть моя, пришел спросить с меня сполна?

Он стоял вжавшись в стену, словно тень, и едва напоминал того крепкого, уверенного мужчину, которого я знал. Он смотрел на меня, и видел не живого человека, а призрака, явившегося из потустороннего мира, и этот ужас пугал меня не меньше, чем его собственный.

— Я прошу тебя, Адам, прости меня, — умоляюще произнес Кристоф, его голос дрожал от страха и раскаяния.

— За что простить? — спросил я, стараясь казаться спокойным, хотя внутри меня все кипело от тревоги и негодования.

— Это не случайность, что Гарриет оказалась в шахте, — сказал Кристоф, опуская голову. — Бёттхер все знал изначально. Он с самого начала следил за тобой, даже когда ты был в Берлине. Его слова прозвучали, как приговор, разрушая все мои иллюзии, и словно острый нож, вонзились в мое сердце.

Я попятился, сокрушенный новой правдой, словно меня ударили обухом по голове. Каждое слово Кристофа, словно гвоздь, вбивалось в мою и без того израненную душу. Мои ноги подкашивались, словно стебли скошенной травы, и я, в конечном итоге, оказался прижатым спиной к двери, словно загнанный в угол зверь. Мир вокруг меня расплывался, и я с трудом мог сфокусировать взгляд на лице Кристофа.

— Говори всё, что знаешь, — обескураженно произнес я, мой голос звучал хрипло и устало, словно я постарел на несколько лет.

— Червь сказал, что есть работёнка, за которую неплохо отстёгивают, — начал Кристоф свой рассказ, словно исповедуясь. — В этот же вечер меня вызвали на допрос, но вместо Блюхера в камере был Бёттхер. Он сказал, что мне будут платить...

— Сколько? — перебил я его, мой голос был резким и требовательным, как выстрел.

— Пятнадцать тысяч марок. И срок до двух лет сократят. Взамен я буду докладывать о каждом твоем шаге. Те письма, что я отправлял якобы жене, на самом деле шли Бёттхеру. Я изложил ему твой план по покушению на него, и он привел в шахту свою дочь. А потом он сказал, чтобы я сделал всё, чтобы ты обратил на нее внимание, как на женщину, — его голос задрожал, словно он боялся произносить эти слова. — И стал тебе намекать. Когда увидел твою незаинтересованность, понял, что нужно в другом ключе смотреть.

— Гарриет знает? — с трудом выговорил я, мой голос звучал приглушенно и глухо, словно доносился из-под земли.

— Нет, она была предельно честна с тобой, — ответил Кристоф, его голос звучал искренне и виновато.

— Он заплатил тебе? — спросил я, мой голос был наполнен яростью и отчаянием.

— Да, — тихо ответил Кристоф.

— Давай сюда деньги, — потребовал я, протягивая руку.

Получив чек, я толкнул дверь плечом и направился в коридор. Когда услышал шаги за спиной, я резко нырнул в темный угол, где находилась дверь в комнату Гарриет, и слился с темнотой, словно растворился в ней, будто меня никогда и не было. Я замер, наблюдая за тем, что происходит, готовый действовать в любой момент.

Дверь комнаты Кристофа плавно закрылась, словно тихий вздох, и я, выдохнув, приоткрыл другую дверь, ведущую в комнату Гарриет. Едва я переступил порог, как меня тут же охватил густой, удушливый запах плоти и пота, липкий и сладкий, словно в борделе, где я однажды прятался от жандармов. Запах похоти и духоты, смешанный с ароматом увядших роз, висел в воздухе, создавая тяжелую, гнетущую атмосферу. Я поднял взгляд, и мои глаза устремились к измятой постели, словно в ловушку.

Моя "жена" спала в объятиях какого-то мужчины, одного из тех многочисленных поклонников, которых она собирала вокруг себя, словно пчела нектар. Кто он был, я уже не знал, да и не хотел знать. Они оба были полностью наги, их тела,