Машинный прогресс и народное образование - Евгений Иустинович Лозинский Страница 4

ее неоспоримыми недостатками, личность работника была более разностороння, чем при современном капиталистическом производстве. «Первобытный человек, — говорит он, — был, применительно к неразвитым социальных отношениям того времени, гармонически развитым существом. Дикарь соединял в своем лице всю тогдашнюю промышленность, ибо он умел делать все. Дикарь был прекрасно ознакомлен с немногими приемами обработки поля и промышленной техники, необходимыми для удовлетворения его жизненных требований; умел он возделывать различные растения, управлять лодкой, построить шалаш, ткать материю, делать горшки из глины... У цивилизованных народов мало таких городских рабочих, которые сумели бы посадить капусту или картофель и выдоить корову»... Почти таким же разнообразием отличается еще и современный крестьянский земледельческий труд. Он требует известных знаний. и чем больше этих знаний, тем лучше. Но современный крестьянин нуждается уже в ремесленниках, которым тоже нужны известные специальные знания. Рабочий — ремесленник, как и крепкий хозяйственный мужичек, имеет насущную потребность в реальном образовании, хотя и крайне редко его получает. Средневековые ремесленники были нестоящими артистами своего дела. „До настоящего времени мы находим неопровержимые доказательства артистического вкуса у ремесленников в храмах, кафедрах, мебели, памятниках, во всех тех произведениях, которые будят удивление у современного художника и носят на себе печать самобытности и оригинальности даже в самых мелких деталях“. Стать ремесленником не легко, это не то, что стать современным работником «при машине». Особенно не легко было стать ремесленником в прежние времена, когда у мастера своего цеха приходилось отбывать многолетнюю науку. „Выполнение ремесленного chef d’oeuvre’a, который ему обеспечивал право быть мастером, требовало — говорит Лафарг — более знаний и способностей, чем написание теологического или философского трактата“. Вся ремесленная техника была когда-то тайной, доступной только членам цеха и то после продолжительного испытания. Потому-то средневековые ремесла и носили название мистерий — от греческого слова „мисо“, что значит „посвящать кого-либо в тайну“, „замыкать“.

На смену ремесленной промышленности пришла капиталистическая мануфактура, с ее чрезмерным разделением труда и сосредоточением многочисленных рабочих в одной расширенной мастерской. Прежде всякий продукт выходил из рук одного работника, теперь он стал делом общего труда многих. Всякому известен наглядный пример с иглой, которая должна пройти 18 рук, прежде чем получить законченную форму. Цельный, сравнительно, индивидуум при ремесленной системе, рабочий при мануфактуре уже становится большей или меньшей „дробью“, обреченной оставаться таковою в течение всей своей жизни. Так, в нашем примере каждый работник работал над одной восемнадцатой частью своего ремесла, никогда не будучи в состоянии произвести за всю свою жизнь хотя бы одну лишь цельную иглу! Не говоря уже о физическом уродовании индивида от крайне одностороннего и чрезмерного напряжения всегда одних и тех же мускулов, костей и нервов, мануфактура экспроприировала рабочего и духовно, доведя его профессиональные познания до самого ничтожного minimum'а. Но — все-таки не до нуля. Человеческий прогресс движется медленно и постепенно. До ниточки духовно обобрать рабочие массы предстояло лишь самоновейшей ступени „общечеловеческого“ прогресса, а именно — машинному производству. Машина отняла у работника последнюю частицу его ремесленной работы. „Техническая ловкость — говорит Лафарг — перешла по наследству от работника к машине, которая далеко скорее и вернее выполняет действия, ранее доверяемые ловкости и интеллекту человека. Ремесленник и работник на мануфактуре управляли своими орудиями; теперь машина управляет работником, приказывает ему идти вперед, наклоняться, поднимать ноги и руки... Наемник теперь истинный автомат, заводящий сам себя; он сделался до такой степени чем-то вроде машины, что ловкий работник может быть заменен поденщиком, мужчина — женщиной, а эта последняя — ребенком. Один умный американец — разумеется, сторонник прогресса — создал проект замены рабочих обезьянами“..... В утешение Маркса, Буше и других апологетов современной машинной индустрии этот американец мог бы заметить, что обезьяны эти будут, без сомнения, „многосторонними индивидуумами“, так как их труд может быть применяем к самым различным машинам в разных отраслях промышленности....

Век машинной индустрии создал механизм, поражающий своей интеллигентностью, рядом с человеческой личностью, поражающей своей автоматичностью. Машине доверяются теперь самые тонкие операции, которые никогда не могла бы исполнить рука человека. „Машина сделалась даже математиком, ибо существуют счетные машины, делающие скорее и точнее, чем опытный счетчик, длинные и запутанные астрономические вычисления“.

Одним из результатов такого процесса является коренное изменение самой системы ремесленного обучения, необходимого для уцелевших еще ремесленников. Теперь — говорить Лафарг — больше ознакомляют с употреблением машин для шитья сапог и фотографическими аппаратами, чем с самим сапожным ремеслом или рисованием. Теперь существуют машины, выполняющие все сапожнические работы, начиная с кройки, кончая сшиванием, сбиванием, и шлифованием каблуков, и ремесленник может в самое короткое время научиться управлять такой машиной.

Другим результатом является все большее увеличение расстояния между современным образованным обществом и умственным уровнем рабочего класса. „Всякий прогресс в промышленности стремится к упрощению и большему однообразию занятий фабричного работника, с другой же стороны все повышает масштаб технических знаний, требуемых от интеллигенции“. Ремесленник соединял в себе обе функции — творческую и исполнительную. Крупная машинная промышленность разделяет эти функции и каждую из них предоставляет пожизненно иному работнику. «Машинное производство делит трудящийся класс на две большие группы: работающих физически и работающих умственно». Для этого производства нужна целая армия работников совершенно необразованных, без всяких технических знаний. От них требуется только в несколько дней научиться известным однообразным движениям, необходимым при машине. «Им — говорит Лафарг — вовсе не требуется напрягать мозг; они представляют собою только колесца из мяса и костей, прицепленные к машине из стали и железа». Такова одна категория работников. Но рядом с ней растет количественно и другая. „Чтобы управлять этим механизмом из железа и человеческого тела, нужно также иметь подбор умственных работников: механиков, инженеров, химиков, электротехников, агрономов, смотрителей”... Если машинная индустрия у первой категории работников отымает и те последние крохи знаний, какие у них были и которые им приходилось добывать тяжкими годами народного самообразования, то ко второй категории работников она, наоборот, предъявляет все большие и более строгие требования. Развитие производительных сил находится, таким образом, в прямом соответствии с развитием умственного работника: умственный уровень последнего все повышается по мере того, как умственный уровень физического работника понижается. Этот двойственный процесс в современных промышленных странах выражен Лафаргом в следующей форме: „Европейская крупная промышленность разделила производственную деятельность, создав резко обособленные группы физических и умственных работников, и с каждым днем все сильнее разделяет их: одних все сильнее наполняете знанием, других все сильнее низводит к уровню мертвого механизма машины“.

Но мало этого. С развитием машинной индустрии само общественное производство, построенное на все более сложной и утонченной