Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 65

Под коллективом я имею в виду группу, которая психологически значима для индивида, будь это нуклеарная семья, большая крестьянская семья, артель или другой трудовой коллектив, община («мир»), православное церковное собрание прихожан, посиделки или хоровод, школьный класс, комсомольская ячейка, военное подразделение, советское село или колхоз, партия, царский двор, родина и т.п. В России есть (или было) много разных коллективов; кроме того, один человек мог в одно и то же время принадлежать к разным коллективам. Здесь я буду касаться различных коллективов внутри России.

Семья, безусловно, является основным типом коллектива, ячейкой общества, как сказали бы советские социологи. То, что это именно так, можно проследить в определенной направленности некоторых метафор. К русскому царю традиционно обращались «батюшка», а отца в крестьянской семье обычно не величали «царь». С другой стороны, называя Россию «матерью», мать не называли «Россией». Это направление достаточно очевидно, но обычно его игнорируют.

Есть одна причина, почему нравственный мазохизм личности в России совсем не замечали: русские скорее предпочитают делать акцент на коллективе, чем признать приниженное положение личности. Иногда это принижение личности даже отрицается, как в утверждении советского писателя Ливанова: «Главной чертой, которую ценили славянофилы в русском народе, было вовсе не смирение, а общинный дух, как мы бы выразились теперь, чувство коллективизма, противополагаемое индивидуализму и эгоизму буржуазного Запада» [4]. По сути, однако, «общинный дух» подразумевает смирение, коллективизм влечет за со бой мазохизм личности. Оба они логически связаны, даже если сознательное внимание направлено на первое. Новобрачная, которая кланялась двенадцать раз пред коллективом , выражала «общинный дух» и вела себя как мазохистка.

Русские любят подчеркивать свой коллективизм, упирая на грандиозную метафору «мы». Уже в 1991 г., когда Советский Союз распался, писатель и критик Виктор Ерофеев

комментировал: «То, что было привнесено из западного марксизма, исчезнет... Но коммунизм не исчезнет ввиду того, что дух коллективизма заложен в сердце нации. Нация всегда будет говорить «мы», нежели англо-саксонское «я» [5].

Метафора Ерофеева может показаться западному чело веку избитой, но она верна и характерна для обычного русского. Русские всегда подчеркнут «мы» за счет «я». Евгений Замятин сатирически заострил эту проблему в своем рома не о деспотизме «Мы»; Владимир Кириллов прославил это местоимение в революционной поэме под тем же названием, а Алексей Песков попытался сделать ее исторический анализ в статье 1992 года «Мы» [6]. Русские любят названия с этим словом: «Время и мы» (эмигрантский журнал), «Мир и мы» (международная страничка в «Московских новостях»); «Эллинизм и мы» (название главы из книги Вячеслава Иванова); «Достоевский и мы» (глава в книге Бердяева о Достоевском); «Я и мы» (заглавие книги 1969 года психиатра Владимира Леви); «Хлеб и мы» (заголовок на первой странице «Литературной газеты» от 11 августа 1993 года) и т.д. Во время кампании по ликвидации неграмотности («ликбез») в первые годы советской власти существовал популярный лозунг «Рабы — не мы» (или «Рабы немы»). Как оказалось, образование не умерило рабства.

Русский коллективизм может приобретать гигантские размеры. Например, для многих миллионов советских людей коммунистическая партия была всем. Это была огромная машина, в которой люди были просто «винтиками» (используя метафору Михаила Геллера). Люди действительно верили в такие лозунги, как «Партия — наш рулевой», «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи» [7], как будто у людей не было собственного ума и совести.

Однако считалось, что лучше, чтобы они направляли себя не сами. Если партия была всем, тогда в нравственном отношении личность была ничем. Владимир Маяковский в своей поэме, обоготворяющей партию и Ленина во главе ее, писал:

Единица — вздор,

единица — ноль... [8].

Хотя Маяковский провозглашает, что теперь жизнь будет «без рабов и господ», его полное самоотречение до состояния «нуля» или, в лучшем случае, «частицы» внутри коллектива является наиболее эффективной пропагандой рабства.

Любой западный человек, который находился в России длительное время, прекрасно знает, что значит, когда коллектив с тобой обращается как с «нулем». Это, например, оскорбления, которые постоянно получает человек в толпе. В автобусе, поезде, переполненном метро и т.п. каждого ждет давка, толкотня и даже удары тех, кто старается пробраться вперед. С точки зрения западного человека, примечательно, что никто не обращает на это внимания. Оскорбления воспринимаются русскими как норма. Более того, никто никого не толкает целенаправленно. На это обратил внимание Райт Миллер:

«Секрет состоит в том, что кажется, будто это толпа толкает, а не кто-то конкретный, и сердиться не на кого. Если только не встретится такой же иностранец, как я, которого заставили чувствовать себя смертельно опозоренным, когда я потерял терпение и стал толкать соседей со всех, сторон, хотя бы для того, чтобы вздохнуть. "С какими людьми приходится ездить", — говорили они с негодованием» [9].

«Такие люди» в данном случае это те, что не приемлет оскорбления, не такие мазохисты, как русские.

Незначительность личности также очевидна при попытках приобрести в России самые элементарные товары и услуги. Припоминаю, как я зашел один в ресторан на московском Арбате сентябрьским днем 1991 гола. Было время обеда, я хотел есть. Но на двери я увидел объявление «Закрыто на обед». Несколько работников ресторана обедали в своем абсолютно пустом заведении. Даже в недавно созданных кооперативных ресторанах работники ведут себя так, будто не понимают, что вредят самим себе. Однажды я прождал сорок пять минут, пока у меня приняли заказ. Официант был груб, еда оказалась посредственной. Естественно, я оставил на чай одну копейку. Ведь я не русский.

На эту тему есть масса анекдотов в книге Хедрика Смита «Новые русские» и в других отзывах людей с Запада [10]. Даже русские писали об этой проблеме, что показывает, что вовсе не все из них считают приемлемым унижение личности системой. Примером этому служит книга Владимира Войновича «Антисоветский Советский Союз» — собрание острых сатирических очерков, название которого наводит на мысль о коллективной форме мазохизма.

Высунуть голову из коллектива

Вряд ли именно я первым заметил мазохистский оттенок русского коллективизма. Например, Джеффри Клугман говорит, что русские при советской власти росли в