Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер Страница 64

Я пошла, молодешенька,

Во теплу баенку

Со милыма подружкамы

Помыться-попариться,

— Не смыть бы мне девью красу,

От роду мне не во первые,

А во девьей красе в последние [88].

Девушка неоднократно бывала в бане после рождения («отроду»), но сейчас это особое событие, потому что она последний раз моется там как девушка. В дальнейшем у нее будет новая, замужняя жизнь. Ритуальное мытье делает из нее нового человека, отнимая у нее в метонимической форме «красоту», которую или вешают на дерево (оно, однако, будет срублено), или выбрасывают в поле среди цветов (но цветы скосят) [89]. Красоту «смыли» с кожи, и только что вымытую девушку заворачивают в полотенце совсем как пеленуют ребенка:

Мы пошли, белые лебеди,

В жарку парку баенку

По твою да девью красоту.

Отворили двери узёхонько,

Заходили потихохонько,

Взяли твою девью красоту,

Завернули в полотенушко [90].

Иногда выжатая из полотенца вода после вытирания невесты использовалась для выпекания пирогов, которыми позже угощали жениха. В некоторых областях невесту обливали молоком, а потом на нем готовили тесто для пирогов. Иногда это молоко с тела невесты прямо давали пить жениху [91]. Этими действиями как бы усиливали любовь жениха к невесте. Ван Геннеп назвал бы это обрядами слияния (rites of Union) [92]. С психоаналитической точки зрения, они являют собой оральное разрушение «старого» человека с тем, чтобы мог функционировать «новый», возрожденный мазохист.

За исключением нескольких упоминаний, идея возрождения не играет большой роли в свадебном обряде. Будущее невесты было не слишком лучезарным. По крайней мере, ее жизнь теперь скорее можно охарактеризовать как смерть. В одной песне невеста поет о своей смерти во время предсвадебного мытья в бане: «Умерла-де красна девушка/ Во той, во бане жаркой» [93]. Ученые давно обращали внимание на сходство свадебного и погребального обряда в России [94]. Как говорит Натали Мойле, «во многих смыслах русские женщины с замужеством как бы умирают» [95]. Мойле отмечает, что ритуальное мытье в бане напоминает обмывание покойника. В некоторых областях невеста выходит из дома тем же путем, каким выносят покойника — предпочтительно через окно, а не через дверь.

Символика этого явления очень важна, но тем не менее в действительности новобрачная остается после свадьбы живой. Без нее не может быть создана семья, не родится ребенок. Возможно, в каком-то смысле она и «умерла», но в большей степени она жива и становится центральной мазохистской фигурой, вокруг которой разрастается семья.

Баня — это не просто место, где моются. Это культурная реалия, имеющая отношение ко многим сторонам русской жизни, архаический институт боли, распространенный в различных географических условиях. Для любого русского человека это явление растягивается (или растягивалось) на всю его жизнь, от рождения до смерти [96].

Мазохизм бани и физический и моральный. С одной стороны, в ней приветствуются жара и стегание вениками. Эта интенсивная стимуляция явно приносит удовольствие большинству русских, а для некоторых из них даже эротическое (хотя будет неверным, несмотря на картины Васильевой, утверждать, что баня это театр, собственно говоря, эротогенического мазохизма).

С другой стороны, в бане разыгрываются сцены нравственного мазохизма. Это особенно очевидно в предсвадебном обряде мытья невесты, когда свободу («волю») решительно отбрасывают, предоставляя себя будущей неволе заменителя родителей. Предсвадебная баня давала возможность справиться со страхом будущего самоотречения. Она была сама по себе предчувствием такого отречения.

Баня является прекрасным примером психоаналитического представления о том, что мазохизм рождается в ходе мучительного взаимодействия с матерью в ранний (преэдипальный) период. Баню не просто воспринимали как «вторую мать», это было еще и место, где происходило полное боли общение с матерью, где ребенок впервые испытывал болезненные ощущения, когда его стегала веником повитуха, а затем и мать. Со временем, по мере того как ребенок рос, эта мучительная процедура входила в его собственную жизнь, то есть ребенок приучался сам себя оскорблять внутри знаменитого материнского символа — русской бани.

ГЛАВА 9. МАЗОХИЗМ И КОЛЛЕКТИВ

В России, как и в других великих культурах за пределами западного мира (Японии, Китае, Индии и т.д.) акцент делается на коллектив. То, что социальные психологи называют коллективизмом, преобладает над индивидуализмом. Несколько упрощая, можно сказать, что верования, потребности, цели «группы» считаются более важными, чем верования, потребности,«цели личности, и в определенной мере не отличаются от персональных; внутри коллектива предусмотрено взаимное сотрудничество и интересы всех выходят на первое место [1].

Что означает быть нулем

Мазохизм, как уже не раз отмечалось в этой книге, явление индивидуальное. Личности существуют в коллективистских культурах, даже если их собственные интересы приглушены. Тем не менее, это приглушение интересов личности и поощряет мазохизм.

Большая часть индивидуального мазохизма в России происходит в результате взаимодействия личности с коллективом, а не с одним конкретным человеком. Коллектив работает на индивидуума, но и последний не бездействует, причем действия его колеблются в широком диапазоне, начиная от славянофильской соборности и кончая сталинским тоталитаризмом [2]. Коллектив сам по себе не может функционировать без определенной степени сотрудничества личности с этим коллективом. В России такое сотрудничество часто принимает форму жертвы, страдания или унижения.

Например, русский крестьянин в царской России в некоторых ситуациях должен был в буквальном смысле кланяться перед коллективом. Приведем ритуальное приветствие, которое произносила новобрачная, прибывшая в деревню Подзовалово в Орловской губернии в 1898 г., отвешивая поклоны на все четыре стороны хороводу, окружавшему ее, в пояс первый, второй — несколько ниже, а по том почти до земли; «Низко кланяюсь красным девушкам, молодым молодушкам, парням холостеньким, дедушкам, дядюшкам, бабушкам, тетушкам! Сватам и свахам, всем за одним махом! Прошу меня принять к себе, а не принять — отогнать от себя.» В ответ на первый и второй поклоны хоровод, глядя на этот акт раболепия, хранил молчание; на третий, то есть после двенадцати поклонов, раздавалась величальная песня девушек, сопровождаемая еще более истовыми приговорами молодой женщины. Те, кто остался недовольными ее приветствием, подзадоривали ее: «Матушка, покорись да ниже поклонись!» [3].

Я не буду судить о том,