Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать - Ульрике Геро Страница 12

Общее нам – то, что мы прошли через огонь, что мы, каждый из нас, были палачами и жертвами, юнцами с кляпом во рту и кровью на руках. Общее нам – то, что мы обеспокоены. Мы знаем, что один человек может сделать другому, мы знаем бездну, нас поглотила ее глубина. Там и была рождена Европа, из этих руин, что захотели претворить в проект. Из этих мучений, что захотели исцелить миром. Общее нам – то, что мы тревожный народ, знающий о тени в себе. Европа – это география, что хочет стать философией. Прошлое, что хочет стать компасом. Территория с 500 миллионами обитателей, решившими отменить смертную казнь, защитить личные свободы, провозгласить право любить кого нам угодно, быть суверенными в самих себе, свободными верить или же не верить в какого-либо единого бога в Европе, в какой-либо пантеон, перед которым преклоняют колени.

Эта территория обширна и должна такой оставаться. Мы – континент Вавилона, странный и сложный, что держится лишь в этом равновесии тонком между независимостью и братством, свободой и единством.

«Моя европейка», Дамьен Саез

На наш взгляд, песня «Mon Européenne» Дамьена Саеза очень наглядно выражает то, как далеко ЕС отошел от тех мечтаний о единой, социальной, эмансипированной и постнациональной Европе, которые преобладали на этом континенте еще в прошлом веке.

Крах тех европейских мечтаний также является постоянным мотивом нашей книги, в которой мы, сквозь три десятилетия, прослеживаем то, почему политическая Европа до сих пор не смогла ни достаточно демократично сложиться, ни эмансипироваться.

В своей поэзии Саез идет даже дальше карты «Королевы Европы»: «На деле у нее нет границ / Ее тело – вся планета (…)»

Он также явно высказывается против пропаганды: «Это не вальс пропаганды / И не слова ненависти в пивной (…)».

Саез явно придерживается мысли, что Европе нужны два крыла, Россия и Америка: «Она Шербур и Санкт-Петербург (…) /

Она русско-американская (…)». И не менее важно, что он говорит и о «красавице-украинке».

Мы считаем, что именно это и дóлжно теперь сохранить в континентальном, федеративном мирном порядке…

Мы рекомендуем всем нашим читателям послушать эту песню на YouTube и познакомиться с ее текстом, свободно доступным в интернете.*

*

https://www.youtube.com/watch?v=–edXOkfNsp4 – Прим. перев.

Часть II. 2000-е: Разрушение европейских мечтаний

«Die macht mir mein Europa kaputt» .1

Helmut Kohl*

* «Это разрушает мою Европу». Гельмут Коль.

Поворотный момент

Ретроспективно как особо значимые представляются годы на рубеже нового тысячелетия, примерно с 1998 по 2004: в 2000‑е годы Европу развернуло от энтузиазма и подъема, up hill, – на спуск, down hill, к европейскому унынию и за-стою. Работа над политическим союзом Европы заглохла, едва удалось ввести евро (2002) и расширить ЕС на восток (2004).

Что же произошло?

Коротко перечислим важнейшие вехи: в 1998 году, после шестнадцати лет работы, Гельмут Коль, последний немецкий европеец, покидает ведомство канцлера. Параллельно этому, в том же 1998‑м, ХДС незаметно удаляет из програм-мы партии цель создания европейского федеративного государства. После легендарного Жака Делора, вдохновителя внутреннего рынка и евро, который хотел «дать Европе душу», пост президента комиссии ЕС перешел сначала к бесцветно-му люксембуржцу Жаку Сантеру, а затем к столь же бесцвет-ному Романо Проди. Время Grands Projets Européens, «больших европейских проектов», и стремления к политическому союзу прошло, а вместе с ним и время больших государственных деятелей – Коля, Миттерана, Делора.

Введение евро

Евро появился (упомянем, что вопреки существенному американскому сопротивлению) в начале 2002 года в карманах европейских граждан, и никто его по‑настоящему не любил.

Немцы опасались неустойчивости европейской валюты, другие европейские страны – «европейской дойчемарки», а американцы – валютной конкуренции со стороны евро. Герхард Шрёдер назвал евро «хворающим недоношенным ребенком».2

Известный американский экономист Мартин Фелдстайн писал в журнале Foreign Affairs в декабре 1997 года: «Евро изменит политический характер Европы таким образом, что это может привести Европу к конфликтам и конфронтации с Соединенными Штатами».3

Примерно через десять лет, во время банковского кризиса, его предсказаниям предстояло сбыться в том смысле, что хотя Европа и не угодила в войну, но во время банковского кризиса образы Ангелы Меркель с гитлеровскими усиками красовались на греческих плакатах, а тема похищения наци-стами греческого золотого запаса из Афин во время Второй мировой войны снова стала предметом обсуждения. Нескрываемая ненависть, только на этот раз без оружия. Европа и ее история в бесконечной петле… Банковский кризис впервые дал почувствовать, насколько слабой была европейская «цивильность».

Сейчас речь не о том, чтобы оценивать, хорош или плох евро, стал он экономической ошибкой или благословением для Европы, но лишь о том, что его введение потребовало от всех государств Европы огромных хозяйственно‑политических усилий для приспособления к новой ситуации. Прежде всего от Германии, которая из‑за собственного высокомерия решила перейти на евро с переоцененным обменным курсом и потому поначалу оказалась « sick man of Europe», больным человеком Европы. Герхард Шрёдер, на тот момент уже федеральный канцлер, решил проблему через закон [о понижении пособий] Hartz IV и создание сектора «низкооплачиваемого труда» на американский манер. Но сначала Шрёдер (по рассуждениям некоторых, поддавшись американскому нажиму) настолько усложнил работу министра финансов и экономики Оскара Лафонтена, захотевшего таких «неподобающих» ве-щей, как регулирование финансового рынка, – что тот потерял выдержу, всё бросил и подал в отставку. Если бы Европа тогда смогла отрегулировать свои финансовые рынки, то она оказалась бы лучше подготовлена к тому банковскому кризису, что обрушился на нее спустя десять лет.

Герхард Шрёдер, не самый большой «европеец», говорил в своей инаугурационной речи в бундестаге о «нормализа-ции» (можно также сказать: деевропеизации) немецкой внешней политики. Это стало началом «немецкой Европы», путь которой был расчерчен уже тогда и далее осуществлялся Ан-гелой Меркель, впрочем, под прикрытием ХДС, пользовавшей-ся репутацией немецкой проевропейской партии. Вот почему ползучую перемену курса с европейской Германии на герман-скую Европу, происходившую в первую декаду нового тысячелетия, сначала никто не заметил.4

Европейские большие проекты

Итак, три больших европейских проекта 1990‑х годов – внутренний рынок, евро и европейская конституция – формально выступили пиком миллениума. Но все эти три идеи и достижения относились к предыдущим правительствам, проистекали из духа 1990‑х, когда, с сегодняшней точки зрения, во всех государствах ЕС царило невероятное настроение подъема в отношении единой Европы. Ни популизм, ни национализм, ни социальный кризис его еще не омрача-ли, Европа пребывала как бы в затишье перед бурей. Конечно, существовали бесконечные политические трудности, в частности, сильно оспаривались подготовительные мероприятия