Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 32

существует также и на первом этапе инсценирования культурной формы, когда инсценировку осуществляют деидентифицированные, незаинтересованные индивиды, то есть индивиды, в буквальном смысле не имеющие собственного интереса. Инсценирование культурной формы как попытка поиска идентичности и есть процесс обнаружения и осознания индивидом собственного интереса как отдельного человека и как члена группы.

Такое понимание процесса формирования интересов несколько не совпадает с традиционным, как он представляется, например, в теориях трансформации, теориях «демократического транзита». Когда в этих теориях оценивается восточноевропейская, в частности российская, действительность последних двадцати лет, за многообразными аналитическими разделениями скрывается довольно простая и, в сущности, механистическая схема. Если следовать этой схеме, можно сделать вывод, будто при советском режиме существовали многообразные общественные интересы, которые режимом подавлялись, поэтому оставались невыраженными и нереализованными. Падение режима позволяет проявиться этим интересам. В соответствии с ними сложились (или по разным причинам не сумели, но должны суметь сложиться) политические партии и группы, совместными усилиями созидающие новый институциональный порядок.

Эта схема обнаруживает коренное логическое противоречие. Слом старой системы похоронил вместе с ней и имевшиеся в ее недрах – независимо от того, подавлялись ли они или находили реализацию – общественные интересы. Падение советского режима означало, по сути, тотальный культурный коллапс. Выжить не могло ничего, за исключением остатков той же советской культуры с интересами, характерными именно для нее, а не для предполагаемого нового будущего. Остается неясным вопрос: могла ли советская культура обеспечить преемственный переход к новым культурным формам? Но этот вопрос, интересный теоретически, не актуален для практики. Теоретически и практически актуален вопрос, как в обществе, находящемся в состоянии равенства, равнодушия и незаинтересованности, вызванной массовой утратой идентификаций, возникали новые интересы, новые социальные и политические силы, новые актеры, новые элиты, в конечном счете, новые структуры и институты. Из стремления объяснить их возникновение в условиях отсутствия преемственности и родилась концепция культурных инсценировок. Если следовать этой концепции, привычная перспектива видения оказывается перевернутой. Обычно представляется так: есть осознаваемая социальная позиция, из нее логически следует интерес, который презентируется. Согласно нашему взгляду, все происходит наоборот: сначала осуществляется презентация, благодаря ей рождается интерес, который затем «кристаллизуется» в объективное социальное и политическое образование. Эта концепция оказывается пригодной и для описания процессов становления групп, понимаемых как группы меньшинств в современных условиях, характеризуемых иногда как условия постмодерна.

Медийное конструирование (Н. Луман)

Медийное конструирование реальности – это универсальная характеристика интерактивной и коммуникативной среды современного общества. В философско-социологическом плане это явление ярче всего проанализировал немецкий социолог, профессор университета Билефельда Никлас Луман. Конкретные механизмы медийного конструирования, благодаря которым этот процесс может целенаправленно регулироваться и организовываться, исследовались многими авторами в рамках социологии массовых коммуникаций и культурологической коммуникативистики.

В настоящем разделе будет рассмотрена концепция медиа Н. Лумана. Это достаточно сложная и абстрактная концепция, которую мы попытаемся воспроизвести в ряде тезисов. (Если читатель более заинтересован в понимании конкретных медийных механизмов, которые могут использоваться в пропагандистской экспансии групп меньшинств, таких, например, как «спираль молчания» или формирование повестки дня, он может пропустить тезисы, посвященные концепции Лумана, и прямо переходить к следующему разделу.)

1. Коммуникация, по мнению Лумана, – не только базовая операция для образования социальных систем, но и единственно подлинная социальная операция: «Коммуникация – это самая малая из возможных единиц социальной системы, а именно – такая единица, на которую сама коммуникация еще может реагировать при помощи коммуникации же»[54].

2. В качестве «единицы», конституирующей структуры социальности, коммуникация обладает собственной внутренней структурой, формируемой тремя элементами: сообщением, информацией и пониманием. Эти элементы не существуют сами по себе (вне, до или после коммуникации), не являются самостоятельными данностями, но существуют только в рамках процесса коммуникации, который возможен только как отношение этих элементов, формирующее конститутивное для коммуникации различение сообщения и информации. Осознание различия (и одновременно единства) сообщения и информации представляет собой понимание. Понимание – это осознание различия между сообщением и тем, что из него «извлечено» – информацией Процесс коммуникации связан с пониманием, но даже если понимание не будет достигнуто, это будет означать лишь появление новой коммуникации; таким образом, коммуникативные процессы представляют собой сеть, в воспроизводстве которой они постоянно задействованы.

3. Цель (и одновременно результат) этого процесса – (вос) производство смыслов. Именно с понятием смысла связано лумановское понимание общества: «Общество – это система, конституирующая смысл»[55], коммуникация в этом случае – способ манифестации общества. Подобная обращенность общества на самое себя, представление о нем как о «само себя толкующем» – основной мотив лумановской теории как «описания описания»: общество состоит из коммуникаций и помимо них в нем ничего нет. Технологии дают возможность распространения «продуктов», полученных в ходе коммуникативных действий: в печати и вещании, в чтении, в просмотре передач, создание которых, в свою очередь, «обрамляют» бесчисленные подготовительные коммуникации.

4. Тем самым Луман отвергает устоявшийся в коммуникативистике традиционный взгляд на результаты деятельности средств массовой информации как «удвоения (или отражения) реальности», т. е. создание медиаинформационного аналога «настоящей» реальности. Луман счел более «осмысленным» выделение иных «реальностей» медиа: первая «реальная реальность средств массовой коммуникации» – это «протекающие в них и пронизывающие их коммуникации, т. е. коммуникативные внутриорганизационные практики создания информационного продукта, базирующиеся на специфическом двоичном коде информация / неинформация»[56].

Таково и первое реальное направление деятельности системы – погоня за информацией, которой может быть только новое (вспомним характеристику модерна как идеологии, одержимой новизной, у В. Беньямина, см. второй раздел в первой главе). Поэтому погоня за информацией оказывается погоней за новизной, превращающейся в неинформацию, т. е. уже в старое, как только сообщение вышло в эфир (напечатано).

Масштаб и быстрота распространения сообщений приводят к тому, что буквально через секунду сообщаемая информация становится известна всем; в этих обстоятельствах признание, что ты чего-то не знаешь, равносильно потере лица. Никто и не признается – ситуация, обозначаемая как известность общеизвестности. Луман делает из этого крайне интересные и поучительные выводы: «Аналогично тому, как экономика, обособившаяся на основе денежных платежей, порождает непрерывно возникающую потребность возместить потраченные деньги, так и массмедиа производят потребность замещать избыточную информацию информацией новой: fresh money and new information – вот центральные мотивы современной общественной динамики, красноречиво подтверждаемые буквально невротической одержимостью инновациями в экономике, науке и искусстве; при этом никто не знает, откуда проистекает новизна нового и насколько велик его запас»[57]. Очевидно, что в этих соображениях сказывается воздействие Вальтера Беньямина.

Основной целью деятельности массмедиа является осуществление непрерывного процесса передачи информации, т. е. ее постоянная трансляция, которая служит гарантией существования самой системы медиа. Отсюда следует весьма важный вывод, практически элиминирующий постоянно звучащее требование к системе массовой