Восстание меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин Страница 16

раз: есть устойчивые, в определенном смысле традиционные связи. Лишь когда в ходе вызываемых индивидуализацией изменений происходит ослабление традиционных связей, возникает широко распространяющееся и не относящееся только к чужакам или маргиналам ощущение принадлежности к меньшинствам во многих аспектах жизни. Креативный класс оказывается, как уже сказано, впереди всех этих изменений потому, что именно ему свойственно улавливать происходящие ослабления традиционных связей и провоцировать их дальнейшее ослабление и распад, организуя группы меньшинств и придавая им активный и даже агрессивный характер.

* * *

Наше рассмотрение показало, что представление о модерне за время, прошедшее с возникновения этого понятия, существенно изменились. Первоначально суть его состояла в господстве принципа рациональности, противопоставлявшегося иррациональности традиционных морали, верований и институтов. Рациональность оказалось воплощенной в науке, капиталистической экономике и политической демократии. Но почти одновременно с рационалистическими концепциями модерна возникла связанная прежде всего с именем Вальтера Беньямина концепция модерна как вечного возвращения нового. Беньямин мастерски вскрыл капиталистическое сознание и обнаружил, что оно не то, что недостаточно рационально (вопреки его собственным представлениям о себе самом), но что его рациональность – это миф, легитимирующий его существование наподобие того, как мифы древних народов легитимируют свойственный им жизненный уклад.

Главной чертой этого «фантасмагорического модерна», каким увидел его Беньямин, является одержимость новизной. Он подметил еще много характерных черт: подмена опыта переживанием, рассказа – информацией, копирование как уничтожение подлинности предмета и др., – на всех этих аспектах модерна у нас еще будет причина остановиться при анализе групп меньшинств. Но, конечно, главное в его понимании модерна – это новизна как руководящий принцип осмысления и организации мира. Со времен Беньямина эти два столпа модерна, которые можно обозначить как принцип рациональности и принцип новизны шли и продолжают идти рука об руку в нашей социокультурной реальности, взаимно обусловливая и взаимно поддерживая друг друга. Но все в большей и большей степени на передний план выходит новизна. Новое становится важнее, чем рациональное. Мы стремимся получить новые вещи, новые гаджеты, например, не потому, что они функционируют лучше, чем старые, а потому, что они новы, а причастность к новому повышает наш социальный статус. Новое престижнее, чем рациональное, разумное. Одержимость новизной проникает постепенно во все сферы и области нашей жизни, становясь все более и более важным, а иногда даже основным критерием суждения о жизни и мире.

Когда-то, примерно в середине XX столетия в мире господствовал функционализм в самом широком понимании этого термина. Престижным было то, что функционально, то есть наилучшим образом приспособлено к нашим потребностям и к среде и в этом смысле рационально, например, функциональная мебель. Функциональное было тождественно современному. Теперь все изменилось: сказать о чем-то, что это современно, значит, сказать, что это ново. А новое, как это само собой предполагается, значит, лучшее. Таким образом, констатация современности чего-либо – это уже не просто констатация, а приписывание ценности.

Отсюда следует важность и ценность институтов, которые исполняют функцию обеспечения нашего мира новизной как таковой. Это, прежде всего, модернизация, которая есть теперь больше, чем технический процесс: она теперь институт. Считается, что что-то модернизировать (образование, здание, фабрику, закон, пенсионную систему) – значит довести до лучшего возможного в настоящий момент состояния. Модернизация – это обновление, но не ремонт, ремонт мы уже не делаем, а делаем модернизацию, в результате которой все вокруг становится современным, то есть новым. Другой, еще более важный институт обновления – это реформа. Современность, в отличие от прошлых времен, для которых характерна была власть традиции, – период, когда подчеркивается важность именно изменения и развития. Поэтому представления о реформе и реформируемости входят в понятийное ядро модерна. Если новое – это самоцель, а чаще всего в наше время дело так и обстоит, то реформа не только желательна, но и необходима. Поэтому мы не вылазим из реформ, нам никогда не покончить с реформами и модернизацией. За реформой электроэнергетики пришла реформа пенсионной системы, чуть позже началась модернизация образования, потом идет здравоохранение, космос и т. д. Скоро опять придет пора реформировать электроэнергетику. То же самое с большей или меньшей интенсивностью, с большим или меньшим размахом происходит повсюду. При описании идеологии реформ в разделе, посвященном реформистам и революционерам (глава IV), я пользовался, в частности, материалами немецкого журналиста и социолога Юргена Каубе. Удивительно, до какой степени его описания реформы школьного образования в Германии и психологические портреты реформаторов похожи на то, что происходит у нас. Иногда кажется, что убери фактуру (имена, места, названия дисциплин), а оставь методологию и психологию, и описания можно будет почти без изменений печатать в обеих странах.

Но для нас в данный момент важнее другое: важно то, что точно так же, как люди реформируют институты, они реформируют сами себя. Об этом, собственно, и шла речь в последних двух разделах: поиск и принятие новых идентификаций – это и есть модернизация и реформирование человеком самого себя. Далее, мы постарались показать, что именно модернизация и обновление индивидов – разумеется, в общем контексте меняющихся обстоятельств модерна – ведет к появлению групп меньшинств. В следующих главах мы постараемся охарактеризовать этот процесс подробнее.

II. Индивиды, категории, группы

В конце предыдущей главы мы старались показать, как в ходе характерного для позднего модерна, или постмодерна процесса индивидуализации возникают сначала индивидуальные особенности личности, которые могут восприниматься окружающими как отклонения и которые далее оказываются основанием, по которому человек может причислить себя или быть причислен окружающими к группе меньшинств.

Нормальное и среднее

Именно в последние десятилетия происходит подъем меньшинств в разных сферах жизни, который по аналогии с названием опубликованной в 1930 г. испанским философом Х. Ортега-и-Гассетом книгой «Восстание масс» мы назвали восстанием меньшинств. Постепенно принадлежать к меньшинствам становится модой, а потом и нормой. Кроме того, относиться к меньшинствам становится престижно, потому что это ново: меньшинства только появляются в том смысле, что начинают выходить на широкую общественную арену. Еще предполагается, что меньшинства живут как-то иначе, что они не совсем такие же люди, как все остальные. И не только человек, вызывающе модно одетый, но и тот, кто несет на себе опознаваемые знаки принадлежности к меньшинству – будь это субкультурное, этническое, сексуальное или любое другое меньшинство! – ловит на себе если не завистливые, то заинтересованные взгляды окружающих, потому что эти знаки указывают на иной внутренний мир и вообще иную форму жизни, недоступную простому, среднему, нормальному индивиду.

Здесь необходимо некоторое уточнение понятий: что означают термины «простой», «средний», «нормальный». С «простым» дело вроде бы ясное. Простой –