Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 7

Вокруг ее оси.

Взлохмаченная глухомань

К ней, как на брюхе, подползла.

Она брала не красотой,

А только круглотой брала.

Не заключая ничего

В себе – ни птицы, ни куста,

Она царила надо всем,

Что было в штате Теннеси.

Проницательные критики не замедлили сопоставить это стихотворение с «Одой греческой вазе» Китса:

О строгая весталка тишины,

Питомица медлительных времен,

Молчунья, на которой старины

Красноречивый след запечатлен…

Ваза Китса повествует о гармоничном мифе античности; она заповедует: «Красота есть истина, истина – красота». Но на банке Стивенса ничего не запечатлено. Это чистая геометрия – вроде тех квадратов и кругов Малевича, что поразили публику на первых выставках супрематизма. Шутка лишь в том, что вы никогда не поймете, всерьез или нет Стивенс изображает победу банки над «взлохмаченной глухоманью», т. е. над природой.

Итак, супрематизм – это раз. Пойдем дальше. Возьмем стихотворение «Черви у небесных ворот»:

Мы из могилы принцессу несем —

В чреве своем – к райских вратам.

Мы – колесница Бадрульбадур.

Вот её око. Вот, чередой,

Ресницы ока и веко её.

Вот её века подпора – щека.

Вот, палец за пальцем, рука —

Гений, слетавший к этой щеке,

Губы и всё остальное – до ног.

…………………………

Мы – колесница Бадрульбадур.

Эта уже сюрреализм. Или, если угодно, кубизм, ибо принцесса доставляется могильными червями в рай по частям: вот ее око, вот веко, вот ресницы. Красота разъята, показана в отдельных пугающих деталях – пугающих, потому что исчезла их связь и гармония.

Супрематизм, сюрреализм, кубизм – что дальше? Конечно же имажизм. «Тринадцать способов смотреть на дрозда» и «Шесть пейзажей к размышлению» – стопроцентно имажистские вещи, с китайской (в духе Эзры Паунда) интонацией и колоритом.

Имажистское влияние демонстрирует и «Доминация черных тонов» – одно из самых известных (и любимых автором) стихотворений «Фисгармонии». Впрочем, обертоны здесь глубже и глуше. Как Платон в притче о пещере или, наоборот, современный спирит, Стивенс вглядывается в тени, колышущиеся по стенам:

В полночь, у камина,

Отблески цветные,

Цвета осени и палых листьев,

Улетали во тьму

И возвращались,

Словно листья,

Кружимые ветром.

Но тяжелые тени черных пиний

Наступали.

И во тьме раздался крик павлиний.

Любопытно сравнить это со знаменитыми строками В. Брюсова:

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

Но у Брюсова тени на стене – арабески фантазии, узоры поэтической мечты. У Стивенса это – драматическое столкновение звуков… Тут уже не Брюсов, а зрелый Мандельштам:

Павлиний крик и рокот фортепьянный.

Я опоздал. Мне страшно. Это сон.

(«Концерт на вокзале», 1921)

Совпадает не только павлиний крик, но и фраза «мне страшно». У Стивенса:

I felt afraid.

And I remembered the cry of the peacocks.

В переводе:

Страшно стало.

И во тьме раздался крик павлиний.

Павлин – птица богини Юноны, он же символизирует звездное небо. Крик павлиний может предвещать глобальную катастрофу или же конец «эстетической эпохи», так как павлин еще и символ гордыни, а также – в искусстве модерна – символ художника, поэта.

Но сказать, что Стивенс модернист, – значит скользнуть по поверхности, не увидеть прочных корней, связывающих его с европейским романтизмом. По-моему, значительно ближе к истине те, кто называют Стивенса одним из последних романтиков XX века[7]. Его лучшие стихи неподражаемо меланхоличны. И в то же время отчетливо слышно, к какому «родному хору» принадлежит этот неповторимый голос. Скажем, «Waving Adieu, Adieu, Adieu» восходит к «Оде меланхолии» Китса:

She dwells with Beauty – Beauty that must die:

And joy, whose hand is ever at his lips

Bidding adieu…

В русском переводе:

В нем – Красоты недолговечный взлет

И беглой Радости прощальный взмах,

И жалящих Услад блаженный мед,

В яд обращающийся на устах.

Стивенс, безусловно, поэт, ужаленный пчелой печали, впитавший ее сладость и яд, – короче говоря, романтик. Его божества – Китс, Вордсворт, Бодлер, Верлен. Тут его родовое наследство. Есть у Шарля Бодлера такая строка:

J’ai longtemps habité sous de vaste portique…

[Я долго жил под какими-то огромными портиками…]

«Мы слышим эту строку, и мы глубоко поражены, – комментирует Стивенс. – Как будто мы вступили в какие-то руины и вспугнули там, сами испугавшись, стаю птиц, поднявшихся в воздух при нашем появлении… Все старые жилища таковы – обиталища воображения, наследственная память мест, которые, может быть, никогда и не существовали».

В поэме Китса «Падение Гипериона» поэту снится, что он оказался под сводами какого-то огромного храма и видит перед собой грандиозный алтарь, на котором закутанная в покрывало жрица готовится свершить жертвоприношение. Это тоже про Стивенса – и портик, и храм, и алтарь, и таинственная жрица. Матерь Гор, Царица Облаков, Та, Что Выдумывает Музыку (The One of the Fictive Music) – этими и многими другими именами зовет поэт свою Музу, жрицу неведомого храма.

Подательнице музыки

Сестра, и мать, и высшая любовь,

И самая родная из сестер,

Что научают нас не умирать,

И всех благоуханных матерей

Благоуханнейшая, – о царица,

Ожог и жар божественной грозы,

Не охлажденной ни единой каплей

Бурлящей в тучах ядовитой славы, —

В пу́рпуре дня, в венце простых волос.

Из музык, нам дарованных с рожденья —

Со дня, который нас разъединяет

С сообществом стихий, чтобы в конце

Вернуть земле, готовящей для нас

Ночной приют и ложе, – ни одна

Не дарит нас столь чистым утешеньем,

Столь безмятежным совершенством, свитым

Из наших горестных несовершенств,

Как ты, святая сводница мелодий.

Мы так привязаны к себе самим,

Что поневоле ищем тех созвучий,

Что ближе и понятней нам. Из всех