Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков Страница 6

class="p1">Многие ли читатели заметят, что строфы самого знаменитого стихотворения Фроста «Остановившись на опушке в снежных сумерках» представляют собой усложненные терцины, скрепленные в цепочку по такому же принципу («внахлест»), что и терцины «Божественной комедии»? И тем самым зимний лес, перед которым останавливается ездок Фроста, связывается с той самой «темной чащей» (selva oscura), с которой начинается книга Данта:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратя правый путь во тьме долины[6].

Стихотворение «Урок на сегодня», обращенное к поэту и ученому раннего Средневековья Алкуину, написано в 1941 году, в самый мрачный период мировой войны, когда и в Европе, и в Америке широко распространяются эсхатологические настроения.

Будь смутный век, в котором мы живем,

Воистину так мрачен, как о том

От мудрецов завзятых нам известно,

Я бы не стал его с налету клясть:

Мол, чтоб ему, родимому, пропасть!

Но, не сходя с насиженного кресла,

Веков с десяток отлистал бы вспять

И, наскребя латыни школьной крохи,

Рискнул бы по душам потолковать

С каким-нибудь поэтом той эпохи —

И вправду мрачной, – кто подозревал,

Что поздно родился иль слишком рано,

Что век совсем не подходящ для муз,

И все же пел Диону и Диану,

И ver aspergit terram floribus,

И старый стих латинский понемногу

К средневековой рифме подвигал

И выводил на новую дорогу.

Надо делать то дело, к которому ты призван. «А для души – что этот век, что тот»: таков вывод, который Фрост делает из своего заочного «соревнования» со средневековым поэтом. Эпоха мрачновата всегда, и справедливость в этом мире невозможна, но это повод для печали, а не для отчаяния. Он знает, что, если сосредоточиться на окружающем зле, —

           мы пришли бы в ужас,

Распухли бы от сведений дурных

И никогда бы не сумели их

Переварить, от столбняка очнуться

И в образ человеческий вернуться,

А так и жили бы, разинув рот,

В духовном ступоре…

И уже непонятно, кто кого утешает: Фрост – Алкуина или Алкуин – Фроста; диспут происходит в одной отдельно взятой голове:

Ну что ж, далекий мой собрат, ну что ж!

Кончается еще тысячелетье.

Давай событье славное отметим

Ученым диспутом. Давай сравним

То темное средневековье с этим;

Чье хуже, чье кромешней – поглядим,

Померимся оружием своим

В заочном схоластическом сраженье.

Мне слышится, как ты вступаешь в пренья:

Есть гниль своя в любые времена,

Позорный мир, бесчестная война…

Нет, Фрост не предлагает зажмуриться и спрятать голову в песок. Он просто предлагает не впадать в отчаяние. Ибо «небеса на землю снизойдут» еще не скоро.

Мы чувствуем, что за стоицизмом Фроста стоит не только здоровый народный инстинкт, но и широчайший горизонт мысли, философское осмысление истории. Источником земных несчастий и страхов Фрост считает болезнь человеческого разума, который умаляет и унижает себя, признавая свою ничтожность по сравнению с внешними необоримыми силами.

Мы кажемся себе, как в окуляре,

Под взглядами враждебными светил,

Ничтожною колонией бацилл,

Кишащих на земном ничтожном шаре.

Но разве только наш удел таков?

Вы тоже были горстью червяков,

Кишащих в прахе под стопою Божьей;

Что, как ни сравнивай, – одно и то же.

И мы, и вы – ничтожный род людской.

А для кого – для Космоса иль Бога,

Я полагаю, разницы немного.

Аскет обсерваторий и святой

Затворник, в сущности, единой мукой

Томятся и единою тщетой.

Так сходятся религия с наукой.

Так что Роберт Фрост, конечно, был не таким уж простоватым поэтом-пахарем, как он был представлен советской общественности, когда в 1962 году приехал в Москву в качестве личного посланца президента Джона Кеннеди. Сверхзадачей Фроста в СССР было встретиться с Хрущевым и вовлечь его в дружбу с Америкой – два «крестьянина» должны же, в конце концов, понять друг друга! Преодолев неимоверные препятствия, 88-летний поэт сумел-таки добраться до самого Хрущева, отдыхавшего где-то на черноморской даче; но обратить хитрого коммуниста в свою веру якобы простому фермеру, а на самом деле убежденному либералу Фросту не удалось.

«Я – либерал. Тебе, аристократу, / И невдомек, что значит либерал; / Изволь, я только подразумевал / Такую бескорыстную натуру, / Что вечно жаждет влезть в чужую шкуру», – писал он в том же стихотворении «Урок на сегодня».

Именно в концовке этого стихотворения содержатся слова, вырезанные на могильном камне Фроста в Беннингтоне:

I had a lover’s quarrel with the world.

Алексей Зверев в предисловии к билингве Роберта Фроста 1986 года предлагает перевод выражения a lover’s quarrel with the world – «любовная размолвка с бытием». Не уверен, что «размолвка» здесь самое подходящее слово, ведь оно подразумевает только эпизод, а у Фроста это нечто большее.

Впрочем, моя собственная версия, помещенная в той же книге, была ничуть не лучше. Прошли годы, пока я не придумал окончательный вариант последней строфы:

Я помню твой завет: Memento mori,

И если бы понадобилось вскоре

Почтить стихом мой камень гробовой —

Вослед чужим надтреснутым кумирам,

Вот этот стих: Я так бранился с миром,

Как милые бранятся меж собой.

Темный Уоллес

Однажды Уоллес Стивенс выразился в том смысле, что в отличие от философии, которая есть, так сказать, официальный взгляд на бытие, поэзия – взгляд неофициальный. Склонность к философствованию в поэзии Стивенса сразу бросается в глаза. Порой он столь активно манипулирует абстракциями и логическими построениями, что становится темным, как Гераклит-философ, которого так и прозвали. Кроме того, Стивенс, как библейский проповедник, любит говорить притчами и загадками. И загадки его не всегда простые. Полная связка ключей к Стивенсу тяжела, очень тяжела.

Первый его сборник стихов «Фисгармония» вышел в 1923 году, когда поэту было сорок три года. Стихи этого сборника отчетливо модернистские, порою даже авангардистские. Скажем, «Анекдот с банкой»:

Я банку водрузил на холм

В прекрасном штате Теннеси,

И стал