История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 5

Сомнения, высказанные мной в адрес репрессивной гипотезы, призваны не столько показать, что она ошибочна, сколько переместить ее в общую экономию дискурсов о поле в обществах модерна начиная с XVII века. Почему говорили о сексуальности? Что о ней говорили? Какие эффекты власти вызывало то, что о ней говорили? Как были связаны эти дискурсы, эти эффекты власти – и удовольствия, в которые вкладывались те и другие? Какое знание формировалось в итоге? Короче говоря, моей целью будет описать в его функционировании и в его побудительных мотивах режим власти-знания-удовольствия, служащий в нашем обществе опорой для дискурса о человеческой сексуальности. Поэтому важнее всего (по крайней мере, на первом этапе) будет не столько выяснить, «да» или «нет» говорят полу, запреты или разрешения формулируют в его адрес, утверждают его важность или отрицают его эффекты, наказывают или нет за употребление обозначающих его слов, сколько принять во внимание сам факт, что о нем говорят, тех, кто о нем говорит, места, где или откуда, с каких точек зрения, о нем говорят, институты, побуждающие о нем говорить, собирающие и распространяющие то, что о нем говорят, то есть общий «дискурсивный факт» пола, его «перевод в дискурс». И поэтому же важно будет выяснить, в каких формах, по каким каналам, через какие дискурсы власть, проскальзывая по ним, доходит до мельчайших и самых индивидуальных вариантов поведения, какие пути позволяют ей достичь редких или едва различимых форм желания, как она проникает в повседневные удовольствия, чтобы поставить их под контроль, и как во всех этих случаях она использует эффекты отказа, блокировки, обесценивания, но и побуждения, усиления – короче говоря, «полиморфные техники власти». И наконец, важно будет не установить, что именно – истину пола или, наоборот, ложь, призванную ее скрыть, – формулируют эти дискурсивные производства и эффекты власти, а выявить «волю к знанию», служащую одновременно их опорой и орудием.

Подчеркну: я не утверждаю, что пол не подвергался запрещению, блокировке, маскировке или непризнанию начиная с классической эпохи; я даже не утверждаю, что он подвергался всему этому с тех пор меньше, чем прежде. Я не говорю, что ограничения, налагаемые на пол, – иллюзия; нет, иллюзия – видеть в них фундаментальный и конститутивный элемент, исходя из которого можно было бы написать историю того, что говорили о поле с начала Нового времени. Все негативные процедуры защиты, отказа, цензуры, отрицания, которые репрессивная гипотеза объединяет в большой центральный механизм, призванный говорить «нет», являются, вероятно, только деталями, играющими локальную и тактическую роль в определенном переводе в дискурс, в определенной технике власти и в определенной воле к знанию, которые отнюдь к ним не сводятся.

Словом, я хотел бы освободить свой анализ от привычной фокусировки на экономии редкости и принципах оскудения, чтобы, наоборот, изучить инстанции дискурсивного производства (которые, разумеется, очерчивают и зоны молчания), инстанции производства власти (функцией которых иногда является запрет) и инстанции производства знания (которые часто пускают в оборот заблуждения или систематические непризнания); я хотел бы проследить историю этих инстанций и их преобразований. И самый предварительный обзор материала с этой точки зрения подводит к мысли, что с конца XVI века «перевод пола в дискурс» вовсе не вступил в процесс ограничения, а, наоборот, оказался подчинен механизму нарастающего побуждения; что принципом техник власти, воздействующих на пол, стал вовсе не принцип строгого отбора, а, наоборот, принцип рассеивания и прививки полиморфных сексуальностей; и что воля к знанию не уперлась в непреодолимое табу, а пустилась в упрямую – и, конечно, не избегающую ошибок – выработку некой науки сексуальности. Вот движения, которые я хотел бы – пройдя в некотором смысле по следам репрессивной гипотезы и тех фактов запрета или исключения, которые она подчеркивает, – схематически очертить с опорой на несколько исторических фактов, которые послужат мне ориентирами.

II. Репрессивнаягипотеза

II. I. Побуждение к дискурсам

Семнадцатый век: вот, как считается, начало эпохи подавления, свойственного так называемым буржуазным обществам, – эпохи, из которой мы будто бы так еще и не вышли. Упоминать о чем-либо, связанном с полом, прямо стало-де с того момента труднее и дороже. Словно, чтобы суметь управлять ею в реальности, вначале понадобилось свести ее к минимуму в языке, поставить под контроль ее свободное хождение в речи, изгнать ее из области называемого, заглушить те слова, которые слишком афишируют ее присутствие. Сами эти ограничения, кажется, боязливо обходят пол молчанием. Не нуждаясь даже в его упоминании, современная стыдливость добивается-де того, чтобы о нем не говорили, с помощью игры запретов, отсылающих друг к другу, – умолчаний, без единого слова предписывающих тишину. Цензура.

Между тем, если посмотреть на три последних века в их непрерывных преобразованиях, то всё выглядит совсем иначе: вокруг половой активности, применительно к ней происходит настоящий дискурсивный взрыв. Здесь требуется уточнение. Вполне возможно, имела место чистка – и весьма суровая – дозволенного словаря. Вполне возможно, произошла кодификация целой риторики намека и метафоры. Новые правила приличия, несомненно, просеивали слова: полиция высказываний. И контроль речевой деятельности: намного строже, чем раньше, определялось отныне, где и когда – в каких ситуациях, с какими собеседниками, в рамках каких социальных отношений – нельзя говорить о поле; таким образом, установились области если не полного молчания, то, по крайней мере, такта и сдержанности: например, в общении между родителями и детьми, воспитателями и воспитанниками, хозяевами и слугами. Возникла, это почти очевидно, целая ограничительная экономия. Она вписывается в политику языка и речи – отчасти спонтанную, отчасти согласованную, – которая сопровождала социальные перераспределения в классическую эпоху.

На уровне же дискурсов и соответствующих им областей мы видим едва ли не противоположный процесс. Дискурсы о поле – специфические, отличающиеся друг от друга как по форме, так и по предмету, – непрерывно множились: шло дискурсивное брожение, чья скорость с XVIII века только росла. Я здесь имею в виду не умножение (скорее всего, имевшее место) «недозволенных», ненормативных дискурсов, называвших половые органы вслух в качестве оскорбления или насмешки в адрес новоявленной стыдливости; действительно, в ответ на ужесточение правил приличия наверняка стала заметнее и интенсивнее непристойная речь. Но куда важнее было умножение дискурсов о поле в самой сфере отправления власти: институциональное побуждение о нем говорить, и всё больше и больше; решимость инстанций власти слушать, что о ней говорят, и побуждать ее саму к речи в форме открытых, детальных и методично накапливаемых рассказов.

Возьмем эволюцию католического пастырства и таинства покаяния после Тридентского собора. Прямота вопросов для исповеди, которые формулировались в средневековых руководствах, да и во многих из