История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 4

объясняет присвоение товарной стоимости не только тому, что будет об этом подавлении сказано, но даже согласию выслушать тех, кто хочет избавиться от его последствий. В конце концов, мы – единственная цивилизация, где специальные служащие получают жалованье за то, что внимают откровениям всех желающих о своем поле и сексе: у нас есть спрос на уши напрокат, словно эта потребность говорить и расчет на ответный интерес далеко превосходят возможности тех, кто готов слушать.

И всё же более важным, чем эти экономические последствия, кажется мне само существование в нашу эпоху дискурса, в котором пол, изречение истины, пересмотр управляющего миром закона, провозвестие новой зари и обещание блаженства связаны воедино. Именно пол служит сегодня опорой для старинной, такой привычной и такой важной для Запада традиции проповеднического наставления. Великая сексуальная проповедь разнеслась силами искушенных теологов и народных выразителей по нашим обществам за несколько последних десятилетий, бичуя старые порядки, разоблачая лицемерие, отстаивая право на прямой и реальный опыт, вселяя мечту о новом граде. Вспомним францисканцев. И спросим себя, как получилось, что лирический и религиозный пыл, так долго сопровождавший революционный проект, теперь, в западных индустриальных обществах, оказался, по крайней мере в значительной своей части, на службе пола?

Очевидно, идея подавления пола выходит за рамки теории. Утверждениям, будто сексуальность никогда не находилась в таком строгом подчинении, как в эпоху лицемерной буржуазии с ее деловитостью и практицизмом, вторит напор речей, призванных высказать истину пола, изменить его обращение в реальности, ниспровергнуть правящий им закон, преобразить его будущее. Констатация притеснения и форма проповеди отсылают друг к другу и взаимно друг друга усиливают. Предположение, что пол вовсе не подавлен или, вернее, что его отношения с властью не укладываются в понятие подавления, рискует прозвучать бесплодным парадоксом. Выдвинуть его – значит не только оттолкнуть общепринятое представление, но и пойти наперекор всей поддерживающей его экономике с ее дискурсивными «выгодами».

Вот в какой точке я хотел бы разместить ряд исторических исследований, для которых эта книга призвана послужить одновременно введением и своего рода предварительным обзором, указав несколько исторически значимых опорных точек и наметив несколько теоретических проблем. В общем и целом нужно будет рассмотреть случай общества, которое вот уже более века рьяно изобличает себя в лицемерии, безудержно разглагольствует о своем собственном безмолвии, в подробностях каталогизирует всё, о чем умалчивает, клеймит вершимую им самим власть, клянется избавить себя от законов, что обеспечивали его функционирование. Наряду с самими этими дискурсами мне кажется необходимым изучить направляющую их волю и стратегический замысел, которому они следуют. Мой вопрос будет не в том, почему мы подвержены подавлению, а в том, почему мы говорим, что подвержены подавлению, с такой страстью, с такой яростью к ближайшему прошлому, к настоящему и к себе самим. Что за извилистый путь, что за спираль заставляет нас утверждать, что пол подлежит отрицанию, демонстрировать, что мы прячем его, говорить, что мы о нем молчим, – причем подбирая для него самые недвусмысленные выражения, стремясь представить его в самой неприкрытой реальности, во всей очевидности выявить позитивность его власти и его эффектов? Разумеется, нужно разобраться, почему на протяжении столь долгого времени были сопряжены друг с другом пол и грех, – а прежде понять, как возникло это сопряжение, воздержавшись от слишком общих и поспешных заявлений, будто пол был «осужден», – но нужно разобраться и почему сегодня мы до такой степени виним себя за то, что объявили его грехом когда-то. Какие пути привели нас к «виновности» перед нашим полом? К положению цивилизации, столь озадачивающей признаниями себе в том, что она так долго «грешила» против пола, да и по сей день «грешит» против него властными злоупотреблениями? Как произошел этот сдвиг, что, стремясь избавить нас от бремени греховной природы пола, возложил на наши плечи огромную историческую вину, как раз в том и состоящую, что мы придумали эту греховную природу, уверовали в нее и извлекли из этой веры катастрофические выводы?

Мне возразят: если столькие люди сегодня уверены в том, что пол подвергался подавлению, то потому, что это подавление исторически очевидно. Если о нем говорят так много и так давно, то потому, что оно имеет глубокие корни и прочные основания, обступает пол так плотно, что освободиться от него невозможно простым разоблачением – потребуется долгий труд, иначе и быть не может. Тем более долгий, должно быть, оттого, что власти, особенно власти, подобной той, что действует в нашем обществе, свойственно быть репрессивной и с особым усердием подавлять бесполезный расход энергии, накал удовольствий и неправильное поведение в разных формах. А значит, стоит ожидать, что усилия по освобождению от этой репрессивной власти будут приносить плоды медленно; решение говорить о поле свободно и принимать его реальность без шор настолько расходится с магистральным направлением тысячелетней на сегодняшний день истории и к тому же настолько враждебно внутренним механизмам власти, что ему придется долго буксовать, прежде чем оно добьется успеха.

Но, по-моему, в отношении этой, как я бы ее назвал, «репрессивной гипотезы» есть три серьезных сомнения. Первое сомнение. Так ли уж исторически очевидно подавление пола? Действительно ли то, что кажется лежащим на поверхности и, как следствие, позволяет выдвинуть исходное предположение, является усилением, а то и установлением в XVII веке режима противодействия половой активности? Вопрос сугубо исторический. Второе сомнение. Действительно ли механика власти, в частности та, что действует в обществе, подобном нашему, имеет по существу репрессивный характер? Действительно ли запрет, цензура, отрицание являются общими формами действия власти – возможно, в любом обществе и, скорее всего, в нашем? Вопрос историко-теоретический. И третье сомнение. Действительно ли критический дискурс, целящий в подавление, выступает наперекор и стремится преградить путь механизму власти, который до того работал без помех, или он сам является частью исторической конфигурации, в которую входит и то, что он разоблачает (вероятно, искажая его черты) под видом «подавления»? Есть ли вообще какой-то исторический разрыв между эпохой подавления и критическим анализом подавления? Вопрос историко-политический. Приводя эти сомнения, я не хочу просто выдвинуть три контргипотезы, диаметрально противоположные исходным. Я не хочу сказать, что сексуальность вовсе не подавлялась в капиталистических и буржуазных обществах, а, наоборот, пользовалась режимом постоянной свободы. Я не хочу сказать, что власть в обществах, подобных нашим, скорее терпима, чем репрессивна, и критика подавления, сколько бы ни придавала она себе черты разрыва, является частью процесса, начавшегося задолго до нее, так что, в зависимости от нашего прочтения этого процесса, она предстает либо очередным звеном цепи смягчения запретов, либо очередной, более изощренной или более скрытной, формой