История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 36

власть, говорящая о сексуальности и с сексуальностью: здесь сексуальность – уже не клеймо или символ, а объект и мишень. И важность ее определяется уже не редкостью или уязвимостью, а настойчивостью, коварным присутствием, тем, что она всюду одновременно воодушевляет и внушает страх. Власть окружает ее, возбуждает ее и пользуется ею как рассадником смысла, который нужно снова и снова брать под контроль, нигде не давая ему ускользнуть. Сексуальность – это эффект, имеющий ценность смысла. Я не хочу сказать, что замена крови полом суммирует в себе трансформации, которыми отмечено начало нашей современности. Я не пытаюсь показать, в чем душа одной цивилизации и в чем душа другой, ее сменившей, каков организационный принцип одной культурной формы и той, что ей предшествовала; я ищу причины, по которым современное общество вовсе не подавляет, а, наоборот, постоянно возбуждает сексуальность. Переход наших обществ от символики крови к аналитике сексуальности обеспечили новые процедуры власти, разработанные в классическую эпоху и внедренные в XIX веке. Очевидно, что кровь, как ничто другое, пребывала на стороне закона, смерти, трансгрессии, символического, суверенитета; напротив, сексуальность – на стороне нормы, знания, жизни, смысла, дисциплин и регулирования.

Современниками этого перехода от «кровавости» к «сексуальности» были Сад и родоначальники евгеники. Но если первые мечты об усовершенствовании человеческого вида смещали тематику крови в сторону жесткого управления полом (искусства устраивать благоприятные браки, способствовать желаемому потомству, здоровью и долголетию детей), если новая идея расы стремилась стереть аристократические кровные отличия и сохранить лишь контролируемые эффекты пола, то Сад переносил исчерпывающий анализ пола в исступленные механизмы старой власти суверенитета, сохраняя престиж крови в неприкосновенности. Удовольствие у него так и кровоточит – истекает кровью пытки и абсолютной власти, кровью сословия, самоценной и тем не менее проливаемой в непреложных ритуалах отцеубийства и инцеста, безоглядно расточаемой кровью народа, ибо кровь, что течет в его жилах, недостойна даже имени крови. Половая активность у Сада не знает нормы, внутреннего правила, которое могло бы выработаться исходя из ее собственной природы; но она повинуется безграничному закону власти, а та, в свою очередь, не ведает иного закона, кроме своего; когда же она предписывает себе ради игры порядок строго дисциплинированной прогрессии день за днем, это приводит ее к сгущению в точку голого и беспримесного суверенитета – беспредельного права всесильной монструозности. Пол растворяется в крови.

Хотя аналитика сексуальности и символика крови соотносятся в своих принципах с двумя очень разными режимами власти, первая не просто сменила вторую: между ними (как и между самими режимами власти) случались наложения, взаимодействия и переклички. Почти два столетия забота о крови и законе так или иначе напоминала о себе в управлении сексуальностью. Примечательны два их пересечения: одно – своей исторической значимостью, другое – поднятыми им теоретическими проблемами. Начиная со второй половины XIX века тематика крови оказалась призвана для того, чтобы оживить и поддержать своим историческим весом тип политической власти, реализующейся посредством диспозитивов сексуальности. В этой точке сформировался расизм (в его современной – государственной, биологически ориентированной форме): политика расселения, семьи, брака, воспитания, иерархизации общества, собственности и обширный комплекс непрерывных вмешательств в тело, поведение, здоровье и повседневную жизнь обрели тогда свою окраску и свое обоснование в мифической необходимости защитить чистоту крови и обеспечить торжество расы. Нацизм, вероятно, был самым наивным и самым хитросплетенным – одно вследствие другого – сочетанием фантазмов крови с пароксизмами дисциплинарной власти. Евгеническое упорядочение общества со всеми доступными ему способами расширения и усиления форм микровласти под прикрытием беспредельного огосударствления оказалось сопровождено онейрическим превознесением высшей крови, которое предполагало систематический геноцид других и риск без остатка принести в жертву самих себя. История распорядилась так, что гитлеровская политика пола осталась смехотворной практикой, тогда как связанный с нею миф крови обернулся величайшей бойней из тех, какие могут сегодня вспомнить люди.

На противоположном полюсе тогда же, с конца XIX века, развивалась другая – теоретическая – попытка вписать тематику сексуальности в систему закона, символического порядка и суверенитета. Психоанализу – по крайней мере, самой внятной и последовательной его части – можно поставить в политическую заслугу то, что он заподозрил (причем уже с первых шагов, то есть с момента разрыва с нейропсихиатрией дегенерации) очаг непоправимого разрастания в тех механизмах власти, что поставили себе задачей взять под контроль и в управление повседневную сексуальность: отсюда стремление Фрейда (несомненно, в виде реакции на активный подъем расизма в то время) задать сексуальности в качестве принципа закон – закон супружества, запрета на половые связи между родственниками, Отца-Суверена, – словом, окружить желание оплотом старого порядка власти. Благодаря этому психоанализ и оказался – по существу и за редкими исключениями – в теоретической и практической оппозиции фашизму. Но это его положение было связано с конкретным историческим стечением обстоятельств, и нет никаких поводов для колебаний в отношении того, что сопряжение порядка сексуального с инстанцией закона, смерти, крови и суверенитета – какими бы ни были здесь отсылки к Саду и Батаю в поиске у них гарантий «низвержения» – является в конечном счете исторической «ретроверсией». Мыслить диспозитив сексуальности нужно исходя из современных ему техник власти.

* * *

Мне скажут: это впадение в историцизм, и скорее поспешный, чем радикальный; это вынос за скобки – ради каких-то, возможно, меняющихся, но зыбких, вторичных и в конечном счете поверхностных феноменов – биологически устойчивого существования половых функций; это попытка говорить о сексуальности так, как если бы пола не было. Мне вправе будут возразить: «Вы беретесь в деталях анализировать процессы, посредством которых были сексуализированы тела женщин, жизнь детей, семейные отношения и вся обширная сеть отношений общественных. Вы хотите описать мощный подъем половой озабоченности с XVIII века и наше растущее упорство подозревать пол повсюду. Допустим. Предположим, в самом деле, что механизмы власти использовались скорее для того, чтобы вызывать и „разжигать“ сексуальность, чем для того, чтобы ее подавлять. Но взгляните: в итоге вы остались очень близки к тому, с чем, надо полагать, рассчитывали разойтись. Ведь, в сущности, вы обнаруживаете феномены распространения, внедрения, закрепления сексуальности, пытаетесь указать на то, что можно было бы назвать организацией „эрогенных зон“ в социальном теле, всего лишь, вполне возможно, перенося на уровень диффузного процесса механизмы, точно описанные психоанализом на уровне индивида. И при этом оставляете за кадром то, исходя из чего эта сексуализация смогла состояться и чего психоанализ отнюдь не упускал из виду, – как раз пол. До Фрейда сексуальность пытались локализовать максимально узко: в половых органах, в их репродуктивных функциях, в их непосредственном анатомическом положении; пытались обойтись неким биологическим минимумом: органом, инстинктом, предназначением.