История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 35

юридической системе закона. Закон не может быть безоружным, и его преимущественное оружие – смерть; тем, кто его преступает, он выдвигает в ответ – по меньшей мере в качестве крайнего средства – эту абсолютную угрозу. Закон всегда поглядывает на меч. Власть же, чьей задачей является заведование жизнью, нуждается в бесперебойных механизмах регулирования и коррекции. Вместо разыгрывания карты смерти в поле суверенитета ее делом становится распределение живого в области ценного и полезного. Такая власть должна не столько слепить своим смертоносным блеском, сколько квалифицировать, измерять, оценивать, выстраивать иерархии; ей не нужно проводить границу между покорными подданными и врагами суверена – она распределяет людей по отношению к норме. Я не хочу сказать, что закон отменяется или что институты правосудия начинают исчезать; я имею в виду, что закон чем дальше, тем больше функционирует как норма и судебный институт всё полнее вписывается в континуум аппаратов (медицинских, административных и т. д.), имеющих преимущественно регулятивные функции. Историческим следствием технологии власти, которая сосредоточена на жизни, является нормализующее общество. На фоне обществ, известных нам до XVIII века, мы живем в эпоху регресса юридического. Конституции, которые пишутся во всём мире со времен Великой французской революции, кодексы, которые с тех пор составляются и перерабатываются, шумная и непрерывная законодательная активность – все эти явления, чем бы ни казались они с виду, на самом деле суть формы, которые делают приемлемыми нормализующую по существу власть.

И ровно в том же, во что вкладывалась эта еще новая в XIX веке власть, – в жизни и человеке как живущем – нашли опору силы сопротивления. С прошлого столетия великие попытки борьбы с системой власти в целом предпринимаются уже не во имя возврата к старым правам или извечной мечты о завершении круга времен и золотом веке. Уже не ждут императора бедных, наступления царства последних дней или хотя бы восстановления прав, идущих, как мнится, от прародителей; предметом чаяния и целью является теперь жизнь, понимаемая как совокупность фундаментальных потребностей человека, как его конкретная сущность, как раскрытие его потенциала, как полнота возможного. Неважно, утопична эта цель или нет – имеет место вполне реальный процесс борьбы: жизнь как политический объект в некотором смысле ловят на слове и направляют против системы, которая взялась ее контролировать. Именно жизнь – куда больше, чем право, – стала ставкой политических баталий, даже если, формулируя себя, они ссылаются на право. «Право» на жизнь, на тело, здоровье, счастье, на удовлетворение нужд, «право» обрести – наперекор всем формам притеснения или «отчуждения» – то, что ты есть, и всё, чем ты можешь быть, это столь непостижимое для классической юридической системы «право» явилось политическим ответом на новые процедуры власти, которые тоже основываются уже не на традиционном праве суверенитета.

* * *

На этом фоне можно понять, почему пол приобрел важность в качестве политической ставки: он находится на стыке двух осей, вдоль которых развивалась вся политическая технология жизни. С одной стороны, он относится к ведению дисциплин тела: выучки, интенсификации и распределения сил, согласования и экономии энергий. С другой стороны – через все его общие следствия – он входит в сферу регулирования населения. Пол вписывается одновременно в два регистра: он дает повод для самых мелочных наблюдений, для поминутного контроля, для предельно тщательной организации пространства, для бесконечных медицинских и психологических обследований – для целой микровласти над телом; но в то же время он дает повод для массовых мер: для статистических оценок, для вмешательств, нацеленных на всё общество или на взятые в совокупности группы. Пол открывает доступ и к жизни тела, и к жизни вида. Им пользуются как матрицей дисциплин и как принципом регулирования. Вот почему в XIX веке сексуальность разыскивалась всюду вплоть до мельчайших жизненных деталей: ее выслеживали в поступках, за нею гонялись в сновидениях, ее подозревали в причастности к самым ничтожным проявлениям безумия, ее признаки находили в самом раннем детстве. Она становится ключом к индивидуальности – одновременно тем, что позволяет ее анализировать, и тем, что дает возможность ее муштровать. Но вместе с тем она становится предметом политических операций, экономических мер (стимулирования и сдерживания деторождения), идеологических кампаний укрепления морали и чувства ответственности: в ней видят показатель силы того или иного общества, его политической энергии и биологической крепости. Между двумя полюсами этой технологии пола выстраивается целый ряд тактик, соединяющих в разных пропорциях задачи дисциплинирования тела и регулирования населения.

Отсюда – четыре важных фронта, по которым политика пола шла в наступление последние два века. Каждый из них по-своему сочетал дисциплинарные техники и приемы регулирования. Первые два фронта опирались на требования регулирования – на всю проблематику вида, потомства, коллективного здоровья, – чтобы добиться эффектов на уровне дисциплины. Сексуализация ребенка совершилась в рамках кампании оздоровления расы (ранняя сексуальность с XVIII до конца XIX века преподносилась как эпидемическая угроза, способная повредить не только здоровью ее носителей, когда они станут взрослыми, но и будущему всего общества и человеческого вида); истеризация женщин, которая потребовала методичной медикализации их тел и половой жизни, шла во имя возложенной на женщин ответственности за здоровье детей, прочность института семьи и благополучие общества. В рамках контроля рождаемости и психиатризации извращений имело место обратное отношение: вмешательство носило регулятивный характер, но ему нужна была опора на требования дисциплины и индивидуальной выучки. Общим же образом пол, находясь на стыке «тела» и «населения», стал главной мишенью власти, которая строилась уже не на угрозе смерти, а на управлении жизнью.

Долгое время важным элементом механизмов, манифестаций и ритуалов власти оставалась кровь. Она была одной из ключевых ценностей в обществе, где доминировали системы супружества, политическая форма суверена, дифференциация орденов и сословий, престиж родословной и где голод, эпидемии, насилие постоянно напоминали о неминуемой смерти. Достоинство крови определялось ее инструментальной ролью (возможность пролить кровь), ее функционированием в системе знаков (быть кем-то по крови, быть одной крови, рисковать кровью) и ее уязвимостью (легко потерять кровь, растратить кровное достояние, совершить кровосмешение, испортить кровь). Это было общество крови – я чуть было не назвал его «кровавым». Его атрибуты – престиж войны, страх голода, торжество смерти, суверен с мечом в руке, палачи и казни, власть, говорящая через кровь; словом, кровь была в этом обществе реальностью, функционирующей как символ. Мы же живем в обществе «пола» или, вернее, в обществе, обладающем «сексуальностью»: механизмы власти обращаются в нем к телу, к жизни, к тому, что приумножает жизнь, укрепляет вид, его силу и способность господствовать или приносить пользу. Его атрибуты – здоровье, потомство, раса, будущее вида, витальность социального тела,