Подлинная история оккультизма XX века. Свет с Востока - Рафаэль Кормак Страница 29

Сколь бы интеллектуально поверхностной ни была нацистская философия, в военном отношении она была исключительно опасна. В 1940 году армия факира в ботфортах оккупировала Париж, и богемный мир 1920–1930-х годов рухнул, поскольку художники и писатели бежали из города. Те, кто остался, серьезно рисковали, особенно евреи, которые сразу же стали объектом преследования нацистов. Бывший адвокат Тахра Бея, Рене Идзковски, который вел так много романтически безнадежных дел в парижских судах, в сентябре 1942 года попал в Аушвиц. Его жену отправили туда же несколькими месяцами раньше. Эдмон Розе, импрессарио, устроивший поединок Тахра Бея с Паулем Хейзе в конце 1920-х годов, был отправлен в лагерь смерти в июле 1942 года. Все трое погибли.

Родственники Тахра Бея, Азнавуры, приехавшие в Париж в 1920-е годы, продолжали жить там и во время оккупации. Они вошли в историю как герои Сопротивления. Рискуя собственной жизнью, они прятали евреев, скрывавшихся от немцев, и известных борцов Сопротивления. В их квартире близ площади Пигаль скрывались многие из тех, кому некуда было идти. Опасность подстерегала их везде. В доме жил один ярый сторонник нацистов, так что следовало проявлять осторожность. Шарлю и Аиде не раз приходилось делить постель с кем-то из беглецов, когда квартира оказывалась переполненной. Несмотря на все опасности, в доме царила оптимистическая атмосфера и порой по вечерам звучали даже еврейские песни[245].

Если родственники Тахра Бея рисковали жизнью, поддерживая борцов с нацизмом, сам он воспользовался германской оккупацией, чтобы снова пробраться во Францию. Полиция так и не узнала, как и когда он вернулся в страну, но в начале 1942 года он сумел получить официальные документы на пребывание во Франции от германских властей. Прошло менее четырех лет с момента его изгнания, и вот он вернулся в город, который сделал его знаменитым. На сей раз он носил имя «доктор Кальфаян», врач, имевший влиятельных друзей в германском истеблишменте. Он продолжал периодически выступать под именем Тахра Бея, а в качестве «доктора Кальфаяна» оказывал услуги по освобождению тех, кто оказался в лапах нацистов, за солидные суммы – от 50 до 500 тысяч франков. Летом 1942 года нацисты начали вылавливать местных евреев и бизнес Тахра Бея достиг пика. Мы не знаем, сколько раз он использовал свои схемы, но один случай, относящийся к лету 1942 года, можно считать самым ярким (и самым неприятным) событием того периода, а, может быть, и всей его жизни[246].

Все началось в августе 1942 года, когда 27-летняя француженка Рене Боэт узнала, что ее возлюбленного, Раймона Грейцера, отправили в лагерь Питивье. Причины этого были ей неизвестны и непонятны. Она утверждала – возможно, искренне, а, может быть, от отчаяния, – что он не еврей и что у нее есть документы, это доказывающие. Она заявляла также, что у Грейцера на момент ареста не было желтой звезды, которая должна была быть на одежде всех парижских евреев. Даже если это была всего лишь ошибка, у Боэт имелись веские основания для беспокойства. Август 1942 года стал кульминацией кампании против парижских евреев. Поезда в Аушвиц отправлялись из лагерей близ Парижа почти каждый день, и в каждом на смерть везли около тысячи человек[247]. Рене искала помощи у друзей, и ей посоветовали обратиться к сотруднице Красного Креста Катерине Раффар, которая умела решать подобные проблемы. Раффар пожалела Рене Боэт и познакомила ее с доктором Кальфаяном. Она сказала, что у ее друга есть связи в высших эшелонах власти. Боэт пришла в бар, где встретилась с Кальфаяном. Выслушав ее историю, он заверил ее, что все будет в порядке. Грейцер явно стал жертвой судебной ошибки, и это легко исправить. Нужно заплатить 500 тысяч франков, чтобы подмазать колеса правосудия, и он сумеет освободить несчастного буквально за сутки. У доктора Кальфаяна, который, по его словам, работал в парижской больнице, были друзья в вишистском правительстве. Он даже показывал письмо от премьер-министра Пьера Лаваля. Так он во второй раз воспользовался именем Лаваля в своих интересах: впервые он сделал это в 1938 году, чтобы избежать высылки из Франции. Теперь же Лаваль был одним из самых влиятельных французов, оставшихся в стране, и возглавлял правительство Виши.

Доктор Кальфаян настаивал, что освободить Грейцера могут лишь полмиллиона франков, но Боэт колебалась, стоит ли отдавать такую большую сумму человеку, с которым только что познакомилась. Кальфаян заметил ее неуверенность и придумал необычный план, призванный ее убедить. В то время он работал импрессарио актрисы Сесиль Сорель и планировал ее турне по Германии. Они были знакомы еще с 1920-х годов. Когда в конце 1930-х власти намеревались выслать Тахра Бея из Франции, она (безуспешно) пыталась вмешаться и помочь ему. К 1940-м годам она стала легендой, самой известной актрисой, продолжавшей работать во Франции и пользовавшейся бесспорной славой как в стране, так и за рубежом. Когда в 1960-е годы она скончалась, в американской прессе писали, что она была «лучшей французской актрисой между Сарой Бернар и Бриджит Бардо»[248]. Она гастролировала по всему миру от Нью-Йорка до Стамбула, и имя ее было синонимом гламура французского театра XX века. Кальфаян включил ее в свою схему. Чтобы убедить Боэт передать ему столь большую сумму денег, он предложил сделать посредницей знаменитую актрису. Если что-то пойдет не так и Грейцера не удастся освободить, она вернет Рене Боэт деньги. Если не доверять Сесиль Сорель, то кому же тогда доверять?

Чтобы доказать свою честность, доктор Кальфаян познакомил Боэт с Сесиль Сорель в кабаре на улице Виктора Эммануила III, а затем пригласил их обеих в соседний ресторан. За ужином Сорель идеально сыграла свою роль. В разговоре она упоминала своих влиятельных друзей, в том числе адмирала Дарлана, одного из высших офицеров вишистского флота. Адмирал должен был приехать в Париж на следующий день и остановиться в одном отеле с актрисой. У Сорель были знакомства и с германскими властями. Она уже выступала перед Адольфом Гитлером, благодаря чему 5000 французских узников вернулись на родину. Ее лицо было хорошо знакомо нацистским пропагандистам: их кабинеты, по воспоминаниям Вернера Ланге, она «посещала часто, почти как соседка»[249]. После войны эти знакомства пагубно сказались на карьере Сорель – ей на целый год запретили выступать на французской сцене. В 1945 году в архивах гестапо обнаружили письмо, написанное актрисой на немецком языке. В нем она жаловалась, что у нее нет «квартиры, пригодной для приемов всех германских друзей», и «в интересах франко-германского сотрудничества» просила выделить ей одну из квартир, недавно конфискованных у евреев. В качестве примера она приводила элегантный