История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 19

многообразия и построение диспозитивов, способных не только изолировать его, но и выступить с призывом к нему, возбудить его, конституировать его как комплекс очагов внимания, изречения и удовольствия; провоцируемое исторжение признаний и формирование на их основе особой системы легитимного знания и особой экономии множественных удовольствий. Куда скорее, чем о негативном механизме исключения или отторжения, здесь стоит говорить о запуске сложной сети дискурсов, знаний, удовольствий и властей; куда скорее, чем упорное стремление затолкать неприрученный пол в какой-нибудь темный и недоступный угол, здесь нужно видеть, наоборот, процессы, которые рассеивают его по поверхности тел и вещей, возбуждают его, проявляют его, заставляют его говорить, прививают его в реальности и приказывают ему говорить истину, – настоящий фейерверк сексуального в преломлении множественности дискурсов, упорства властей и игр знания и удовольствия.

Иллюзия? Поспешное впечатление, за которым более пристальный взгляд обнаружит всё ту же грозную механику подавления? Отрывочные проблески, ничуть не отменяющие мрачного закона, что всегда говорит «нет»? На эти вопросы ответит – или должно было бы ответить – историческое исследование. Исследование того, как складывалось в течение трехсот лет знание о поле; того, как множились дискурсы, избравшие пол своим объектом; того, почему мы начали признавать за истиной, которую рассчитывали произвести на свет эти дискурсы, почти баснословную цену. Возможно, эти исторические анализы в итоге развеют догадки, изложенные в предварительном обзоре. И всё же исходный постулат, от которого я надеюсь не отступать как можно дольше, состоит в том, что эти диспозитивы власти и знания, истины и удовольствий – диспозитивы, столь непохожие на подавление, – не обязательно являются вторичными и производными и что, во всяком случае, подавление не является чем-то фундаментальным и господствующим. А потому нужно отнестись к этим диспозитивам всерьез и задать анализу направление, противоположное ожидаемому: принять в качестве отправной точки не признанное всеми подавление и не какое-то незнание, отмеренное тем, что мы, как нам кажется, знаем, а эти позитивные, продуцирующие знание, умножающие дискурс, индуцирующие удовольствие и генерирующие власть механизмы, проследить условия их появления и функционирования и попытаться выяснить, как распределяются по отношению к ним факты запрещения или сокрытия, с ними связанные. Одним словом, нужно установить имманентные этой воле к знанию стратегии власти. Выстроить «политическую экономию» воли к знанию, относящейся к частному случаю сексуальности.

IV. Диспозитив сексуальности

В чем цель этой серии исследований? Переписать исторически сюжет «Нескромных сокровищ».

Среди многих эмблем, которые носит наше общество, есть и такая – говорящий пол: застигнутого врасплох, его начинают расспрашивать, и он, скованный и словоохотливый одновременно, ответствует без умолку. Некое приспособление, достаточно волшебное, чтобы уметь становиться невидимым, однажды заманило его в ловушку и, затеяв игру удовольствия и неволи, покорности и настойчивости, принялось выведывать у него истину о нем самом и о других. Мы все вот уже много лет живем в царстве принца Мангогула: нас обуревает невероятное любопытство к полу, мы засыпаем его вопросами, ненасытно слушаем его самого и речи о нем, без конца изобретаем всевозможные волшебные перстни, способные развязать ему язык. Нам словно бы очень важно суметь извлечь из этой крохотной частицы себя не только удовольствие, но и знание, и всю сложную игру перетеканий одного в другое: знание об удовольствии, удовольствие от знания об удовольствии, удовольствие-знание. А у самой этой причудливой зверушки, которую мы приютили в себе, словно бы есть достаточно любопытные уши, достаточно зоркие глаза, достаточно развитые язык и ум, чтобы знать об интересующем нас предмете немало и мочь о нем рассказать, если ее сколько-нибудь вежливо попросят. Запад связал каждого из нас с нашим полом узами непрестанного запроса истины: мы должны вырвать у пола его истину, так как она ускользает от него самого; пол должен высказать нашу истину нам, так как именно он удерживает ее во мраке. Пол таится? Прикрывается новой стыдливостью, прячется под спудом скучных норм буржуазного общества? Да нет же, он бросается в глаза. Вот уже несколько столетий он занимает центральное место в амбициозной заявке на знание – в двойной заявке: мы обязуемся узнать, как обстоит дело с ним, а он подозревается в знании, как обстоит дело с нами.

Некий склон привел нас за последние века к тому, чтобы искать ответа на вопрос о собственной сущности в поле. Не столько в поле-природе (элементе системы живого, предмете биологии), сколько в поле-истории или поле-значении, поле-дискурсе. Мы сами поставили себя под знак пола – причем скорее Логики пола, чем его Физики[45]. Не стоит обманываться: длинная череда бинарных оппозиций (тело/душа, плоть/дух, инстинкт/разум, влечения/сознание), казалось бы сводивших пол к некой чистой безрассудной механике, понадобилась Западу не только, не столько для того, чтобы присоединить его к полю рациональности, что, наверное, не было бы так уж примечательно – к подобным «завоеваниям» мы привыкли со времен греков, – сколько для того, чтобы позволить нам подвести чуть ли не всё – нас самих, наше тело, нашу душу, нашу индивидуальность, нашу историю – под логику похоти и желания. Именно эта логика служит нам с тех пор универсальным ключом к познанию того, кто мы есть. Вот уже несколько десятилетий генетики рассматривают жизнь не как организацию, обладающую, помимо прочего, необычной способностью к воспроизводству: они видят в самом механизме воспроизводства вход в биологическое измерение – не просто матрицу живых существ, но матрицу жизни. Да ведь и столетия назад, пусть, конечно, далеко не столь «научным» образом, бесчисленные теоретики и практики плоти усматривали в человеке дитя некоего властного и сверхчувственного пола. Пол – причина всего.

Нет нужды спрашивать: почему же тогда пол держится в таком секрете, что за сила так долго заставляла его молчать и лишь недавно начала ослаблять хватку, может быть и позволив нам интересоваться им, но всё еще исходя из его подавления? На самом деле этот вопрос, так часто повторяемый сегодня, является лишь новой формой решительного утверждения и требования, прозвучавшего сто лет назад: истина – там, пойдите и разыщите ее. Acheronta movebo[46]: старое решение.

О вы, ученые умы,

Скажите, почему

Хотим по парам слиться мы,

Зачем любить всему?

Скажите мне, о мудрецы,

Где, как и для чего

Случилось так же и со мной, —

Не взять мне в толк того[47].

Вот о чем нужно задуматься прежде всего: откуда взялось это требование, в чем причина этой охоты за истиной пола, за истиной, обещанной полом?

В