История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 18

«Сексуальность» – коррелят медленно и постепенно сформировавшейся дискурсивной практики, охарактеризованной нами как scientia sexualis. Фундаментальные свойства этой сексуальности не являются выражением некоего представления, в той или иной степени загрязненного идеологией, или некоего непризнания, продиктованного запретами; они соответствуют функциональным требованиям дискурса, призванного высказать ее истину. На скрещении техники признания и научной дискурсивности – там, где шел поиск нескольких основных механизмов их стыковки друг с другом (техника слушания, постулат причинности, принцип латентности, правило толкования, императив медикализации), – сексуальность определилась как то, что «по природе своей» является областью, подверженной патологическим процессам и потому требующей терапевтических или нормализующих вмешательств; полем значений, ожидающих расшифровки; местом процессов, скрываемых особыми механизмами; источником беспредельных причинных связей; неясной речью, которую нужно выведывать и выслушивать. Отнюдь не какая-то система представлений, а именно «экономия» дискурсов – присущая им технология, константы их функционирования, применяемые ими тактики, эффекты власти, которые их поддерживают и которым они служат проводниками, – определяет фундаментальные свойства того, что они высказывают. Историю сексуальности – то есть историю того, что функционировало в XIX веке как особая область истины, – нужно писать прежде всего с точки зрения истории дискурсов.

Выдвинем общую рабочую гипотезу. Общество, складывающееся в XVIII веке, – как бы мы ни называли его: буржуазным, капиталистическим или индустриальным, – не противопоставило полу фундаментальный отказ его признавать. Наоборот, оно выстроило целый аппарат производства истинностных дискурсов о нем. Оно не просто много говорило о поле и принуждало говорить о нем всех и каждого; оно поставило себе целью сформулировать его стройную истину. Будто подозревало в нем очень важный секрет. Будто нуждалось в производстве истины о ней. Будто для него имело принципиальное значение, чтобы пол был вписан не только в экономию удовольствия, но и в упорядоченный режим знания. Так пол постепенно стал предметом глубокого подозрения, тревожным смыслом всего на свете, который пронизывает, не спрашивая нас, наши поступки и нашу жизнь, точкой уязвимости, через которую проникают грозящие нам опасности, и частицей мрака, которую каждый из нас несет в себе. Всеобщим значением, универсальным секретом, вездесущей причиной, непрерывным страхом. Настолько, что в «вопросе» пола (в двух смыслах слова «вопрос»: спрашивание и проблематизация, требование признания и включение в поле рациональности) действуют два процесса, всегда отсылающие друг к другу: мы просим его сказать истину (но оставляем за собой, поскольку он – секрет и ускользает сам от себя, право высказать в конце концов проясненную, расшифрованную истину его истины) и мы просим его сказать нам истину о нас самих или, вернее, глубоко затаенную истину той истины о нас, какой мы, как нам кажется, обладаем в непосредственном сознании. Мы говорим ему истину о нем, расшифровывая то, что говорит об этой истине он сам; он говорит нам истину о нас, высвобождая то, что в этой истине от нас укрывается. Из этой игры медленно, на протяжении нескольких веков, и строилось знание о субъекте: знание не столько о его форме, сколько о том, что его раскалывает; знание о том, что его, возможно, определяет, но главное – заставляет его ускользать от самого себя. Это может показаться неожиданным, но наверняка не удивит, если оглянуться на долгую историю христианской и юридической исповеди, принять во внимание сдвиги и преобразования столь принципиально важной для Запада формы знания-власти, каковой является признание: вокруг вопроса пола закрутился, неуклонно приближаясь к центру, проект некоторой науки о субъекте. Заключенная в субъекте причинность, бессознательное субъекта, истина о субъекте в знающем другом, имеющееся в субъекте знание о том, о чем он сам не знает, – все эти темы смогли завязаться в дискурсе о поле. И не из-за какого-то врожденного естественного свойства самого пола, а в силу имманентных дискурсу о нем тактик власти.

* * *

Итак, допустим: scientia sexualis против ars erotica. Но нужно учесть, что ars erotica не исчезло из западной цивилизации и даже не всегда отсутствовало в том движении, каким следовал проект построения науки о поле. В христианской исповеди, а особенно в руководстве совестью и в ее экзаменовке, в поиске духовного единения с Богом и его любви использовался целый ряд приемов, родственных искусству эротики: наставничество на пути посвящения, интенсификация опыта, в том числе в его физических составляющих, усиление эффектов сопровождающим их дискурсом. Феномены одержимости и экстаза, столь частые в католицизме периода Контрреформации, были, вполне возможно, неподконтрольными выплесками эротической техники, имманентной этой изощренной науке плоти. И стоит спросить себя, не функционирует ли с XIX века scientia sexualis – под гримом ее почтенного позитивизма – как, по крайней мере в некоторых аспектах, своего рода ars erotica. Возможно, это производство истины, как бы ни робело оно, равняясь на науку, размножало, интенсифицировало удовольствия и даже создавало новые, свои собственные. Часто говорят, что мы были неспособны вообразить новые удовольствия. Но мы точно изобрели особое удовольствие – удовольствие от истины удовольствия, удовольствие ее знания, ее демонстрации, ее обнаружения, ее зачарованного лицезрения, ее изречения, увлечения и покорения ею других, ее открытия по секрету и ее выведывания хитростью; особое удовольствие от правдивого дискурса об удовольствии. Не в идеале здоровой сексуальности, который обещает медицина, не в гуманистических мечтаниях о раскованной и цветущей сексуальности и тем более не в лирике оргазма или радостях биоэнергетики следует искать важнейшие элементы искусства эротики, сопряженного с нашим знанием о сексуальности (всё это лишь способы его нормализующего использования), а в приумножении и интенсификации удовольствий, связанных с производством истины о поле. Ученые труды, которые пишут и читают, осмотры и обследования, страх открыть себя и сладость быть толкуемым, рассказы себе и другим, любопытство, бесконечные откровения, любую возмутительность которых приветствует, пусть не без дрожи, обязанность говорить правду, буйство тайных фантазий, за право доверить которые шепотом тому, кто умеет слушать, так дорого платят, – всё это безграничное «удовольствие от анализа» (в самом широком смысле слова «анализ»), искусно распаленное Западом за несколько веков, составляет россыпь фрагментов искусства эротики, разносимых под сурдинку признанием и наукой о поле. Следует ли решить, что наша scientia sexualis – не что иное, как до странности утонченная форма ars erotica, очищенная западная версия утраченной, казалось, традиции? Или же, наоборот, все перечисленные удовольствия – лишь побочные продукты науки о сексуальности, вознаграждение ее бесконечных усилий?

Так или иначе, гипотеза репрессивной власти, применяемой к полу нашим обществом из экономических соображений, кажется слишком тесной для того, чтобы учесть все эти усиления и интенсификации, которые выявляет предварительный обзор: пролиферацию дискурсов, причем тщательно подогнанных к конкретным требованиям власти; утверждение сексуального