История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 16

присоединиться к сербским повстанцам в горах: его просят описать свою жизнь; он приносит несколько листков бумаги, кое-как исписанных в темноте; даже не взглянув на них, ему говорят: «Начни с самого начала и скажи правду». Могли ли пресловутые языковые запреты, которым придают такое значение, заставить нас забыть о тысячелетнем ярме признания?

Одним из главных предметов исповеди на протяжении всей истории христианского покаяния и до наших дней остается пол – то, что, как нам говорят, полагается скрывать. Но не был ли он, наоборот, тем, в чем прежде всего – и совершенно особым образом – признавались? Не была ли обязанность его скрывать другой стороной обязанности о нем рассказывать (не нужно ли было таить его особенно старательно и глубоко потому, что признание в нем особенно важно, что оно требует особенно строгого ритуала и обещает особенно ценные плоды)? Не был ли пол в нашем обществе вот уже несколько веков тем, что неукоснительно подлежало режиму признания? Перевод пола в дискурс, о котором мы говорили выше, рассеяние и укрепление сексуального разнообразия – это, возможно, детали одного диспозитива, соединяющиеся друг с другом через признание, узловой элемент, обязывающий к правдивому изречению сексуальной специфичности, какими бы крайними ни были ее формы. В Греции связь между истиной и полом обеспечивала педагогика, передача драгоценного знания от тела к телу; пол служил опорой приобщения к познанию. Для нас же истину и пол связывает признание – обязательное и исчерпывающее изречение индивидуального секрета. И на сей раз истина служит опорой для сексуальности и ее проявлений.

Признание – это дискурсивный ритуал, в котором говорящий субъект совпадает с подлежащим высказывания; это ритуал, который развертывается в рамках определенного отношения власти, ибо признаются не иначе как в присутствии, пусть виртуальном, партнера, служащего не просто собеседником, но тем, кто требует признания, обязывает к нему, оценивает его и сам вступает в дело, чтобы судить, наказывать, прощать, утешать, примирять; это ритуал, в котором истина удостоверяется препятствиями и сопротивлениями, преодолеваемыми ею на пути к изречению; и, наконец, это ритуал, в котором сам акт высказывания, вне зависимости от его внешних последствий, вызывает в том, кто его произносит, внутренние преобразования: снимает с него вину, дарует ему искупление, очищает его, избавляет его от грехов, освобождает его и обещает ему спасение. Веками истина пола на Западе облечена, по меньшей мере в основной своей части, именно в такую дискурсивную форму, а вовсе не в форму обучения (половое воспитание будет ограничиваться общими принципами и правилами предосторожности) или посвящения (остававшегося у нас преимущественно немой практикой – смехотворной, если она имеет вид обучения азам, или насильственной, если она сводится к акту дефлорации). Очевидно, эта форма как нельзя более далека от той, что направляет «искусство эротики». В силу структуры власти, которая ему имманентна, дискурс признания просто не может приходить свыше, как в ars erotica, по безусловной воле мастера; он идет снизу как некая востребованная, вынужденная речь, срывающая по воле какого-то властного принуждения печати сдержанности или забвения. Его секретность связана не с высокой ценой того, что он должен высказать, и не с узостью круга тех, кто может его удостоиться, а с его глубокой частностью и с его низостью во всех смыслах слова. Его истина гарантирована не возвышенным авторитетом мастера и не традицией, которую он передает, а связью, принципиальной сопринадлежностью в нем того, кто говорит, и того, о чем он говорит. Причем инстанция господства находится в нем не на стороне говорящего (ведь он под принуждением), а на стороне того, кто слушает и молчит; не на стороне знающего и отвечающего, а на стороне того, кто спрашивает с позиции неведения. И наконец, этот дискурс истины вызывает эффект не в том, кто его получает, а в том, от кого его добиваются. Открытие истин признанием ничуть не похоже на ученые посвящения в удовольствие с их техникой и мистикой. Нет, мы принадлежим обществу, которое выстроило трудное знание о поле не по модели передачи секрета, а по модели медленного пути к откровению.

* * *

Признание было и остается по сей день общей матрицей, управляющей производством истинностного дискурса о поле. Однако оно претерпело значительные преобразования. Долгое время признание оставалось жестко встроено в практику покаяния. Но постепенно, начиная с протестантизма и Контрреформации, затем в рамках педагогики XVIII века и медицины XIX века, оно потеряло четкую ритуальную локализацию, стало распространяться вширь и входить в целый ряд отношений: между детьми и родителями, учениками и учителями, больными и психиатрами, правонарушителями и судебными экспертами. Мотивации к нему и ожидаемые от него эффекты диверсифицируются, как и формы, которые оно принимает: судебные допросы и медицинские опросы, автобиографические рассказы и письма протоколируются и переписываются, накапливаются и собираются в досье, публикуются и комментируются. А главное – признание открывается если не другим областям, то, во всяком случае, другим способам исследовать области существующие. Теперь дело не ограничивается рассказом о том, что и как было сделано – о половом акте; нужно припомнить то, что его составляло и окружало: сопутствующие ему мысли, навязчивые идеи, образы, желания, заключенные в нем удовольствия со всеми их особенностями и оттенками. Вероятно, впервые общество склоняется над индивидуальными удовольствиями, чтобы выспросить их и выслушать их откровения.

Итак, процедуры признания распространяются, множатся точки принуждения к ним, расширяется область их действия: мало-помалу складывается обширный архив половых удовольствий. Долгое время он не фиксировался, не оставляя по себе следов (как того и требовала христианская исповедь), пока его не начали собирать медицина, психиатрия и педагогика: Кампе, Зальцман и особенно, несколько позднее, Каан, Крафт-Эбинг, Тардьё, Молль, Хэвлок Эллис[43] взялись за кропотливую систематизацию всей этой безыскусной лирики сексуального разнообразия. Так западные общества приступили к созданию неограниченного реестра своих удовольствий – начали составлять их атлас, разрабатывать их классификацию, описывать повседневные расстройства, причуды и перехлесты сексуальности. Это был важный момент. Легко смеяться над психиатрами XIX века, которые велеречиво, говоря об «оскорблении нравов» или «нарушениях детородных чувств», извинялись за мерзости, которым они сочли своим долгом предоставить слово, но я бы скорее приветствовал их серьезность – ведь они понимали, что именно происходит. Это был момент, когда самым необычным удовольствиям было предложено представить правдивый отчет о себе, истинностный дискурс, выстроенный уже не по образцу того, что говорит о грехе, спасении, смерти, вечности, а по образцу того, что говорит о теле и жизни, – дискурса науки. Было от чего испуганно залепетать: проступали черты невероятного – науки-признания, науки, опирающейся на ритуалы признания и на его содержание, предполагающей упорное