История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 15

и в немалом числе: Китай, Япония, Индия, Древний Рим, арабо-мусульманские государства, – создавшие для себя ars erotica[40]. В искусстве эротики истина выводится из самого удовольствия, воспринимаемого как практика и накапливаемого как опыт. Удовольствие рассматривается здесь не в отношении с неким абсолютным законом дозволенного и запрещенного или, тем более, с неким критерием полезности, а прежде всего в отношении с самим собой: оно подлежит познанию как удовольствие, то есть согласно своей силе, своему специфическому качеству, своей длительности, своим откликам в теле и душе. Более того, знание о нем должно постепенно переливаться в саму половую практику, прорабатывая ее, в некотором роде, изнутри и усиливая ее эффекты. Так складывается знание, которое должно оставаться секретным, но вовсе не из-за подозрения в неприличии, якобы свойственном его объекту, а в силу необходимости держать его в максимальной неприкосновенности, так как традиция говорит, что, будучи распространено, оно потеряет свои действенность и силу. Фундаментальную роль здесь, таким образом, играет отношение к мастеру – хранителю секретов: только он может эзотерическим путем, в результате посвящения, передать знание ученику, мудро и непреклонно руководя его совершенствованием. Плоды этого почерпнутого у мастера искусства, щедрые сверх всяких ожиданий, какие могут внушить его сухие правила, способны преобразить того, кто их заслужит: это абсолютное мастерство тела, ни с чем не сравнимое наслаждение, забвение времени и пределов, эликсир долголетия, свобода от смерти и ее угроз.

У нашей цивилизации, во всяком случае на первый взгляд, нет ars erotica. Зато она, должно быть, единственная, практикующая scientia sexualis[41]. Или, вернее, единственная, которая выработала на протяжении веков процедуры изречения истины пола, повинующиеся, по существу, особой форме власти-знания, диаметрально противоположной искусству посвящений и передаче мастером секрета ученику: речь идет о признании.

По меньшей мере со Средневековья западные общества сделали признание одним из главных ритуалов, обещающих произвести на свет истину: регламентация таинства покаяния Латеранским собором в 1215 году, последовавшее затем развитие техник исповеди, постепенное снижение важности обвинительных процедур в уголовном правосудии, отказ от испытаний виновности (клятв, состязаний, апелляций к Божьему суду), развитие техник и методов допроса и следствия, повышение роли королевской администрации в преследовании нарушений закона в ущерб практике мировых соглашений, введение судов Инквизиции – всё это способствовало закреплению признания в центре системы светских и церковных властей. Эволюция слова «признание» и юридической функции, которую оно обозначало, сама по себе примечательна: «признание» за кем-либо его статуса, личности и достоинства кем-то другим уступило место «признанию» кем-либо своих собственных деяний или мыслей. Долгое время удостоверением индивиду служило ручательство других и предъявление его связи с другими (это могла быть связь семьи, верности, покровительства); затем его удостоверением стало изречение им истины о самом себе как его способность или обязанность. Признание истины вошло в самую сердцевину системы процедур индивидуализации, используемых властью.

Во всяком случае, наряду с ритуалами испытания, наряду с санкциями, даваемыми авторитетом традиции, наряду со свидетельствами, а также с научными способами наблюдения и доказательства, признание обрело на Западе статус одной из наиболее престижных техник производства истины. И с той поры мы стали обществом признающимся – отличающимся от других тем, что оно признается. Признание распространило свое влияние всюду: в правосудии, в медицине, в педагогике, в семейных и любовных отношениях, в самых обыденных делах и в самых торжественных обрядах. Признаются в преступлениях, в грехах, в помыслах и желаниях, в своем прошлом, в своих мечтах и в своем детстве; признаются в своих болезнях и несчастьях; всеми силами стараются высказать как можно точнее то, что высказать труднее всего; признаются публично и приватно – своим родителям, воспитателям, врачам, любимым; самим себе с удовольствием или мукой доверяют признания, которые невозможно доверить никому другому, – и облекают их в книги. Признаются добровольно или принудительно. Когда признание не происходит само собой или по какому-то внутреннему велению, его добиваются силой – выпытывают в душе или вырывают из тела. Со времен Средневековья за признанием тенью следует пытка, поддерживающая его, когда оно отклоняется в сторону: признание и пытка – черные близнецы[42]. В признании нуждаются и самая беззащитная нежность, и самые кровожадные власти. Человек стал на Западе признающимся животным.

Отсюда, должно быть, идет сдвиг в литературе: героические или чудесные рассказы об «испытаниях» храбрости или святости, сопряженные с удовольствием от повествования и слушания, сменяются текстами, преданными беспредельной задаче поднять из глубины себя прячущуюся среди слов истину, которой сама форма признания придает манящий блеск недоступности. Отсюда и новая манера философствовать, нацеленная на поиск фундаментального отношения к истине – не просто в себе, в некоем забытом знании или следе, присутствующем изначально, а в исследовании себя, открывающем в россыпи мимолетных проблесков глубинные твердыни сознания. Обязанность признания напоминает нам теперь о себе множеством самых разных путей: она так глубоко инкорпорирована в нас, что мы уже не воспринимаем ее как действие принуждающей нас власти, – наоборот, нам кажется, что истина в сокровенной сердцевине нас самих «просится» на свет и что, если у нее не получается вырваться, значит, ее сдерживает какое-то принуждение, значит, на нее давит насилие какой-то власти и она сможет выразиться не иначе как ценой некоего освобождения. Признание раскрепощает, власть принуждает молчать; истина не принадлежит к порядку власти, а состоит в изначальном родстве со свободой: всё это – настолько традиционные для философии темы, что стоило бы предпринять «политическую историю истины» и показать, что всё наоборот, истина по природе не свободна, а заблуждение – не порабощено, но всё производство истины насквозь пронизано отношениями власти. Признание – тому пример.

Нужно самому застрять в этой внутренней ловушке признания, чтобы приписывать цензуре, запрещению говорить и думать, фундаментальную роль. Нужно составить себе совершенно превратное представление о власти, чтобы верить, что не иначе как о свободе говорят нам все те голоса, что так давно в нашей цивилизации твердят о необходимости высказать всё как есть, всё, что было содеяно, всё, что мы помним, и всё, чего не помним, всё, что мы скрываем и что скрывается от нас, всё, о чем мы не думаем или думаем, что не думаем. Огромный труд многих поколений Запад положил на то, чтобы, пока другие формы труда обеспечивали накоплением капитала, осуществить подчинение [assujettissement] людей – конституировать их в качестве «субъектов» в обоих смыслах слова. Можно себе представить, сколь непомерным должно было показаться в начале XIII века обращенное ко всем христианам предписание как минимум раз в год становиться на колени и признаваться во всех своих грехах без упущений. А теперь представим себе безвестного партизана, который семь столетий спустя решил