Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович Страница 16

В этом смысле показательно, что слова с корнем *ljut в современных славянских языках передают как значение крайней злобности, жестокости, беспощадности, так и семантику жалости, сострадания. В современном русском языке слова с данным корнем имеют только первое из этих значений. Впрочем, в Словаре древнерусского языка XI–XIV веков у прилагательного ëþòûè наряду со значениями ‘свирепый’, ‘жестокий’ и подобными отмечено значение ‘вызывающий сострадание, достойный сожаления’, которое иллюстрируется следующим фрагментом из переводного памятника XIV века «Огласительные поучения Феодора Студита»: ìóæè æåíû ñòàðöè ïðåñòàðhè ähòèùè ìëàäåíüöè âåñü ëþòûè âzðàñòú [СДРЯ, IV, 488]. Поразительно, что лютым (т. е. вызывающим сострадание) возрастом названы не только дети, младенцы и старцы, но и взрослые, причем не только женщины, но и мужчины.

Думается, что как приписывание волку способности к пощаде, жалости, так и фиксация в качестве объекта такой жалости взрослых женщин и особенно мужчин связано с архаическими представлениями о тотеме и древнейшими формами мужских постинициационных ритуалов первобытного общества. Так, верования славян в так называемых волколаков (волков-оборотней) польский исследователь А. Гейштор объясняет инициациями молодежи, в процессе которых юноши «превращались» в зверей[66] [69, 230]. У всех народов мира после обряда инициации юноши, прошедшие этот ритуал, сразу не допускались в культурное пространство поселения, а некоторое (иногда довольно длительное) время жили отдельно в лесу, в «диком поле», изолированным чисто мужским охотничье-воинским сообществом. Каждый член такого сообщества должен был осмысливать себя и регулировать свое поведение исходя из того, что он является воплощением тотемного зверя[67].

Следы таких представлений устойчиво зафиксированы в фольклоре. Например, В. Я. Пропп в своей книге «Исторические корни волшебной сказки» высказывает мысль о том, что встречающееся в русской сказке сообщество семи братьев-богатырей, живущих в лесу в «большом доме», является отражением этой обрядовой практики [47, 52–154].

Для всех этих сообществ, зафиксированных как древними памятниками, так и этнографическими исследованиями – от античных до современных, – характерны три основных признака: 1) изолированность от основного человеческого сообщества; 2) ограниченность в правах; 3) крайняя жестокость, носящая демонстративный характер[68].

Изолированность этих сообществ обусловлена пространственной оппозицией леса, «дикого поля» и культурного поселения. Эта оппозиция основана на традиционно мифологических противопоставлениях хаоса и космоса, смерти и жизни, дикости и культуры, зверя и человека. Таким образом, живущие в «диком поле» или в лесу ритуально мыслились как мертвецы, воплощения тотемного зверя, нелюди (волки, псы, медведи). По этим моделям и строилось их поведение.

Ограниченность в правах заключалась в том, что собственно мужчинами (мужами) они не были. Они были от-роками, то есть людьми, которым отказано в праве говорить (ÐÅ×È) на племенных собраниях [см. 32, 90]. Они были лишены также и права на потомство (у некоторых народов дети, рожденные от «волков», не считались людьми и убивались сразу после рождения). Они не имели права и на полноценное мужское вооружение. Так, у древних спартанцев отроки-«волчата» не ставились в фалангу, а без шлемов и панцирей «стаей» бежали впереди нее, вооруженные лишь легким метательным оружием. В связи с этим характерен, на наш взгляд, поединок Давида и Голиафа. В его библейском описании особо акцентируется внимание на тяжелом вооружении и громадных размерах Голиафа, которому противостоит обнаженный и миниатюрный юный пастушок Давид, убивающий своего грозного противника камнем из пращи. Можно предположить, что этот сюжет восходит не только к эпической фиксации победы «своего» над «чужим» в неравном бою, но и отражает столкновение зрелого мужа и отрока-«волчонка».

Жестокость поведения «волчат» определялась как их пространственной вынесенностью за пределы структурированного, окультуренного космоса, фактически[69] за пределы человеческого (родоплеменного) мира, так и животным (тотемным) статусом, причем тотемная идентификация и, возможно, самоидентификация были направлены на мифологизированный образ жестокого хищника. Этот тип жестокости, который В. Ю. Михайлин пытается определить как «боевое (песье, волчье) бешенство»[70], нельзя назвать абсолютным повторением поведения зверя. Если «жестокость» зверя всегда вызывается внешними (природными) обстоятельствами и проявлением инстинктов, то этот тип жестокости обусловлен не столько природно, сколько социально, ритуально. Нередко до безграничной агрессивности юношей сознательно доводили путем магическо-религиозных испытаний и с помощью наркотических или токсичных средств. «Надевание шкуры хищника, – пишет А. Гейштор, – должно было изменять их психику, освобождая от человеческих норм поведения» [69, 230]. Таким образом производилась социально обусловленная смена идентификационных кодов.

На наш взгляд, этот вид жестокости вербализовался в славянских языках в словах типа лютый, лютость, лютовать. Соответствующие лексемы первоначально обозначали, по-видимому, как тип поведения, так и ритуальную причастность его носителя к тотемному хищнику. В связи с этим характерно, что словосочетанием лютый зверь в славянских языках могли называться и волк, и пес, и медведь, и даже лев и барс, а также змей. Нередко в разных вариантах фольклорных текстов эти животные взаимозаменяются, а иногда и отождествляются[71]. Возможно, это связано с первоначальным синкретизмом архаического тотемистического мифа. Кстати, поздний мифологический образ языческого бога Волха – противника Громовержца – соединяет в себе представления обо всех этих фигурах архаики.

По-видимому, «волчий» статус переживали юноши всех индоевропейских (и не только) народов. Так, Вяч. Вс. Иванов, анализируя культ волка у скандинавов, приводит древнеисландское слово vargr ‘волк-изгой’ как обозначение статуса человека, родственное славянским словам со значением ‘враг’, а иногда и ‘убийство’[72] [25, 405]. Известен также скандинавский мужской союз bersekr ‘медвежьи шкуры’ [69, 230]. С. Б. Бернштейн приводит название кельтских племен, обитавших во II веке н. э. в северной части современной Чехии, – волки-тектосаги, этническое имя которых (valh, valch) лежит в основе хорошо известного ныне этнонима valah [12, 77].

Показательно и название одного из западнославянских племен – лютичи (т. е. потомки Люта, от лютъ ‘жестокий’)[73]. Чешский культуролог Л. Нидерле отмечал, что синонимом этого названия был этноним вильцы, т. е. ‘волки’ (ср. польск. wilk, устаревшая форма мн. ч. – wilcy) [41, 120–122]. Это племя характеризовалось историческими источниками как самый мужественный и самый воинственный народ[74].

Каждый первобытный человек, пережив «волчий» постинициационный период своей жизни, рано или поздно из «волчонка», «пса» становился мужем, преодолевал черту, отделявшую «дикое», «лютое» пространство от организованного, структурированного мира культуры, и приобретал новый статус. Став мужем (человеком), он навсегда исчерпывал свою маргинально-ритуальную враждебную противопоставленность миру культуры, а с ней и жестокость (лютость).

Однако разрушение родового общества, формирование крупных племенных объединений, а затем и воинских дружин раннего классового общества создало условия, при которых определенное количество мужского населения до конца жизни оставалось в положении отроков-«волчат», вечных или сезонных маргиналов, живущих за рамками культурного сообщества.

Тем не менее рудименты «волчьей» маргинальности и «волчьей» самоидентификации дожили до нашего времени не только как цепочка традиционной преемственности человеческого поведения, но и продолжались и продолжаются, как бы самовозрождаясь при возникновении благоприятных для этого социальных условий, или, выражаясь словами В. Ю. Михайлина, «социальной матрицы» [39, 382].

Одной из первых модификаций «волчьей стаи» в раннем классовом обществе стала воинская дружина. Ее предводитель, фактически будучи уже феодальным властителем, порой осознавал себя как вождь маргинального мужского охотничье-воинского объединения, противопоставленного культурной территории поселения.

В сущности, например, смерть старого Игоря, который, согласно «Истории» Льва Диакона (конец Х в.), был привязан древлянами к стволам деревьев и разорван надвое, имеет явные признаки не столько жестокой казни, сколько архаического жертвенного ритуала. Игорь погиб потому, что не столько собирал с них дань, сколько грабил[75]. Неслучайно древляне, объясняя Ольге причину его жестокого ритуального убийства, говорили: «áÿøå ìóæ òâîè àêè âîëê âîñõèùàÿ è ãðàáÿ». Здесь слово волк употребляется не как образное сравнение и, скорее всего, не как инвектива, но как термин, определяющий, по мнению древлян, истинный статус этого князя, стремительно уходящий в архаику. Это, в сущности, обвинение в отсталости и нецивилизованности[76].

Средневековые рыцарские ордена фактически тоже были рудиментами подобного воинского союза. В связи с этим выражение псы-рыцари тоже является не инвективой, а термином, определяющим статус в первую очередь монашеских рыцарских орденов