Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович Страница 15

Общение живого с мертвым может осмысливаться не только как передача информации, но и как бесконечно повторяющаяся фиксация родовой памяти в круговом времени. С этой точки зрения печаль может быть генетически осмыслена как чисто человеческое чувство обретаемой целостности рождающегося социума[61].

Печаль в современном сознании носителей русского языка понимается, конечно, как прежде всего и по большей части неприятное, горькое, тяжелое чувство. В связи с этим показательно, что такая известная исследовательница, тонко чувствующая семантические различия лексем со сходным значением в разных языках, как А. Вежбицкая, полагает, что выражение светлая печаль по-русски «звучало бы странно», ибо, по ее мнению, печаль – чувство с однозначно отрицательной оценкой (по авторской терминологии, «плохое чувство») [17, 511–515].

Такое утверждение, однако, противоречит очевидным языковым фактам, ибо у любого носителя русского языка быстро всплывают в памяти хрестоматийные пушкинские строки:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

[П., III, 111]

На наш взгляд, в этом классическом тексте наблюдается не авторская оригинальность, проявляющаяся в совмещении несовместимых понятий, в создании своеобразного оксюморона светлая печаль. Наоборот, Пушкин сумел увидеть и исчерпать всю многогранность семантики слова печаль, идущую из глубины веков, и использовать ее в контексте именно этого стихотворения[62].

Печаль героя вызвана разлукой, которая осмысливается как непреодолимая, вечная, практически как смерть. Чувство грусти, печали, испытываемое им, болезненно, однако оно одновременно облегчает его страдания («мне грустно и легко»). Герой не только печалится и грустит, но и наслаждается своим чувством, которое настолько прекрасно, что его ничто не может омрачить («Унынья моего // Ничто не мучит, не тревожит…»).

Образная система стихотворения, посвященного тонкому анализу личностного чувства человека XIX века, построена в конечном счете на основе древнейших архетипических представлений о печали как чувстве сложном и как минимум двойственном. Заложенный еще в архаике потенциал срабатывает в столкновении с нравственными и психологическими проблемами нового века[63].

Если здесь лирический герой печалится в связи с вечной разлукой, подобной смерти, то в стихотворении «Что в имени тебе моем?..», написанном как бы от имени умершего, уход человека в иной мир – настоящий, буквальный, биологический:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я.

[П., III, 155]

Лирический герой этого стихотворения не верит ни в «жизнь вечную», ни в воскрешение, ни в загробную встречу, ни в вечную любовь. С возлюбленной, остающейся в мире живых, его связывает только печаль, понимаемая как древний ритуал произнесения имени умершего. Произнесенное в особое время и в особых обстоятельствах («в день печали, в тишине»), оно дает возможность герою жить в ее сердце. Печаль здесь несет в себе отзвуки представления об обрядовой встрече на грани миров и единении живых и мертвых.

Весьма показательна и другая ошибка А. Вежбицкой. Цитируя по памяти первую строчку стихотворения М. Ю. Лермонтова «Дума», она воспроизводит его несколько неточно: «Печально я СМОТРЮ на ЭТО поколение» вместо «Печально я ГЛЯЖУ на НАШЕ поколенье» [17, 513].

Замена глядеть на смотреть с точки зрения современного языка почти не ощущается сколько-нибудь меняющей смысл. Эти глаголы являются почти полными синонимами. Вместе с тем с точки зрения истории языка глагол глядеть, в отличие от смотреть, более древний, он имеется во всех славянских языках и сохранил в них значение зрения. Весьма примечательна его этимология. Он родствен лтш. glendêt ‘смотреть, искать’, ср.-в.-н. glinzen ‘блестеть’ (ср. родственное ему заимствование из немецкого глянец), норв. glindra ‘мигать’ [Фасмер, I, 418]. Таким образом, глагол глядеть предполагает, с одной стороны, целенаправленную, активную работу зрения. С другой стороны, возможно, в древности это могла быть не просто работа зрения, а действия, связанные с магией. В связи с этим характерно, что в польском языке, где глаголы зрения с корнем -gląd- всегда являются приставочными (см. przeglądać ‘просматривать’, oglądać ‘осматривать’, zaglądać ‘заглядывать’), имеется бесприставочный глагол ględzić ‘плести, нудно болтать’, который исходно мог обозначать действия, связанные со словесной магией[64].

Характерно, что именно глагол глядеть используется у Пушкина и Лермонтова, когда описываются печальные воспоминания либо проблема связи времен. См., например:

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

(Пушкин)

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской.

(Лермонтов)

Таким образом, глагол глядеть в стихотворении «Дума», по-видимому, не может не нести в себе древнейшей семантики, связанной с магическими действиями (мигание и сверкание глазами, словесные заклинания, воспринимаемые непосвященными как несвязная болтовня).

Замена НАШЕ на ЭТО, на наш взгляд, не просто неточное цитирование или досадная ошибка, а своеобразная аберрация памяти. Производя эту замену, А. Вежбицкая как бы следует логике традиции культуры человечества, когда одно поколение (изначально старшее) осуждало другое.

Нужно было как минимум быть трагической личностью Нового времени[65], а как максимум жить в конце 1830-х – начале 1840-х годов в России и быть носителем определенных нравственных принципов, чтобы написать так, как написал Лермонтов, ощущавший себя человеком не «ЭТОГО», а СВОЕГО поколения со всеми его недостатками и пороками. В конечном счете стихотворение «Дума» – о трагедии поколения, которое, по мнению поэта, как бы выпадает из единой временно́й цепи. Наречие печально, с которого начинается стихотворение, не просто констатирует «состояние этого поколения плохим», как пишет Вежбицкая; оно одновременно становится той тонкой ниточкой, которая связывает современников Лермонтова с предыдущими и последующими поколениями.

Поэт, не отделяя себя, свою судьбу от судьбы своего поколения, смотрит на него одновременно как глазами предков («Богаты мы, едва от колыбели, // Ошибками отцов и поздним их умом»), так и глазами потомков («И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, // Потомок оскорбит презрительным стихом»).

При всем том, что стихотворение «Дума» до предела наполнено реалиями эпохи Лермонтова – социальными, философскими, политическими, нравственными проблемами определенного времени, – это стихотворение посвящено общечеловеческой проблеме распада «связи (цепи) времен» и связи поколений, представлявших неразрывное единство на заре человечества.

Кажется, трагедия на этот раз неизбежна, «связь времен» нарушена, целое звено (поколение) выпало из общей цепи. И это, в понимании поэта, грозит целостности всего социума. Но именно автор, озаботившийся, опечаленный этой проблемой, удерживает мир от распада.

Слово печаль, благодаря своей неоднозначности, привнесенной из глубин мифологического сознания и древних словесных форм, до некоторой степени снимает безнадежность и отчаяние, заложенные в стихотворении. Эта печаль не менее светла, чем печаль пушкинского лирического героя по утраченной возлюбленной, чувство к которой бессмертно.

Глава III

«Пожалел волк кобылу…»

Генезис славянского концепта «лютость» и его история в славянских языках и культурах

Известная русская пословица Пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву, по всей вероятности, довольно поздняя, потому что построена на ироническом отношении к возможности такой ситуации. Ирония, как известно, строится на отрицании некогда непреложных