Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович Страница 13

пещер, приходит к заключению, что они сделаны в момент инициации и свидетельствуют о том, что «“пещерная часть” палеолитических инициаций данным абитуриентом (вероятно, в составе целой группы) была выполнена». Пройдя обряд инициации и оставив отпечаток ладони на стене пещеры рядом с отпечатками рук предков или поверх них, каждый человек уяснял «свое единственное место в социально-производственной структуре эпохи ‹…› Так, – делает вывод исследователь, – с помощью элементарной и действительно вечной записи нити сознания, связывающие соплеменников одного поколения и всю нескончаемую цепь родителей и детей, сплетались в неразрывной прочности родоплеменную ткань» [52, 22].

Е. Н. Чернолуцкая, исследуя отпечатки рук австралийских аборигенов, отмечает, что туземцы севера Кимберли «верят, что отпечатки рук связывают живых с миром мертвых, с духами ‹…› Другие же аборигены говорят, что каждый отпечаток руки представляет собой своеобразную “подпись” человека, пришедшего в пещеру для совершения обряда». Любопытно, что не каждый человек может оставить в пещере отпечаток. Ссылаясь на И. Крауфорда, автор статьи замечает, что, когда ученый попросил аборигена показать ему технику нанесения отпечатка на стену пещеры, последний ответил, что не имеет права этого делать в данной галерее, так как галерея его тотема находится в другом месте. Интересно, что другому исследователю объяснили, что абориген, уходя в джунгли, наносит отпечатки ладоней на стене хижины друга [66, 212].

Таким образом, отпечаток ладони всегда связан с более или менее экстремальной формой расставания. Уход живого в необитаемые, чужие, дикие места в данном случае может расцениваться как вариант ухода в иной, «хаотический» мир, как разлука с другом, который остается в «живом», обитаемом, структурированном пространстве космоса. В этом отношении вызывает интерес обычай отпечатывать или обводить детскую ладонь на странице письма, адресованного длительно отсутствующему родственнику (чаще всего отцу). В частности, эта традиция была особенно распространена в годы Великой Отечественной войны.

Весьма вероятно, что с такого рода представлениями связано возникновение в болгарском и сербохорватском языках лексем печалба и печалбар, обозначающих соответственно отхожий промысел и человека, занимающегося таким промыслом[51]. Отходник, вынужденный скитаться по чужим краям в поисках работы, осмысливался как ушедший в иной мир, и связь с ним можно было поддерживать с помощью дыма печи. Интересно, что в болгарском языке данное значение у обеих лексем является устаревшим, а слова эти на основе метонимического переноса стали экономическими терминами, получив значения ‘доход, нажива, выигрыш’.

Обращают на себя внимание также средневековые иконы, на которых изображены герои, протягивающие к молящимся раскрытые ладони. Насколько нам известно, это женские изображения, чаще всего изображения Богородицы. Таковы, например, «Параскева Пятница» (оборотная сторона иконы «Богоматери Феодоровской», Кострома, церковь Вознесения на Дебре) [49, 237], «Богоматерь на престоле» (монастырь Бачково, XII в.), «Богоматерь Знамение» (икона XV в.) [16, 64, 211], где изображения держат протянутые к молящимся раскрытые ладони на уровне груди. Здесь изображения поясные или сидящие. Хорошо известна так называемая поза Богоматери «оранта» (букв. ‘молящаяся’), когда стоящая во весь рост фигура держит согнутые в локте руки, приподняв их вверх и слегка расставив в стороны чуть ниже или на уровне лица, ладони также раскрыты. В качестве примера можно привести такие широко известные изображения, как «Богоматерь Оранта Великая Панагия» (икона, ГТГ, ок. 1217 г.) [16, 123–125] и более ранняя мозаика Софии Киевской «Оранта».

В работе «София-Логос» С. С. Аверинцев, исследуя ветхозаветные и античные традиции, питающие собой этот образ христианской иконографии, показывает, что образная система и композиция этого изображения имеют глубокую и разнообразную историческую и культурную традицию и как бы вырастают из комплекса представлений (в т. ч. и зрительных) об Афине Палладе, соединившей в себе черты девы, матери, Божьей премудрости и градохранительницы и в конечном счете хранительницы дома, жилья и очага. Корни этого образа исследователь обнаруживает и в ветхозаветном представлении о «Премудрости Божьей», построившей себе дом, где дом – это «образ обжитого и упорядоченного мира, огражденного стенами от безбожного пространства хаоса». Ссылаясь на акафист Богородице, С. С. Аверинцев указывает, что «там этот образ соединен с мотивами дома, храма, утверждающего столпа, основания, заградительной стены против хаоса». Истоки позы Оранты ученый видит, в частности, в известной позе Моисея, когда этот библейский пророк удерживал своими поднятыми руками вражеские силы во время битвы – это поза защиты [2, 6–13, 161, 221–251].

Рассматривая традиции изображения Оранты, С. С. Аверинцев не идет дальше античной и ветхозаветной традиции. Однако нам кажется, что истоки образов (как ветхозаветных, так и античных), на которых базируется Оранта, могут быть в конечном счете сведены к еще более древним, первобытным представлениям о предке или Великой Матери. Предки мыслились как носители мудрости (магической насыщенности) и защитники примитивного социума от деструктивных сил хаоса.

Все это дает возможность высказать гипотезу о том, что поза Оранты генетически восходит к весьма значимым для первобытного человека представлениям о контакте на границе миров, о соприкосновении, общении с предками, получении от них магической силы и ритуальной помощи. В древнерусском орнаменте одной из ведущих фигур является женское изображение с приподнятыми руками, весьма напоминающее позу Оранты[52].

Этот жест – протянутые руки и открытые ладони, прижатые к печи, стене пещеры, камню, дереву, листу бумаги, к Стене Плача в Иерусалиме, к бетонным плитам Голливуда и т. д. – весьма распространен и несет в себе древнейшую глубинную информацию, связанную с пространственными представлениями культуры человечества – представлениями о встрече и общении ранних человеческих сообществ с предками, о встрече на границе миров в переломные моменты существования социума.

Гипотетически логика первобытного сознания представляется нам следующим образом. Стена мыслилась изначально, вероятно, как внутренняя сторона пещеры – обиталища первобытных людей. Через эту стену осуществляется магический контакт потомков с предками посредством соприкосновения ладоней. Любопытно, что Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров, говоря о сохранении ритуальной чистоты печи, приводят оригинальную словесную формулу печь – ладонь Божья [29, 168]. Эта формула, по всей вероятности, возникла относительно поздно, в христианское время, в результате наложения имени единого бога на более древние языческие представления. Ладонь предка, пращура превратилась в ладонь Божью. Поскольку печь является моделью пещеры, то сакрально-контактные функции внутренней стены обитаемой пещеры, возможно, были перенесены на наружные стены печи.

По данным Н. Б. Мечковской, прикосновение ладонью к сакральному предмету – один из древнейших ритуальных жестов, получивший на более позднем этапе фиксацию в языке. С ним, в частности, связано слово присяга, восходящее к глаголу сягать ‘доставать до чего-то, хватать’ (ср. однокоренные слова в русском языке: по-сяг-ать, быть в пределах до-сягаемости, о-сяз-ать). Следовательно, ритуал присяги изначально заключался в прикосновении к обрядовому символу: к земле, к камню, к стене пещеры, дома, к печи, к оружию, к книге, к сердцу (ср. вербальный эквивалент этого жеста – фразеологизм положа руку на сердце), к ладони другого человека, живого или мертвого, видимого или воображаемого (ср. ударить по рукам, ручаться, порука, обручиться)[53] [37, 51–52].

Роль ладони, ее отпечатка, прикосновения к плоскостям, мыслимым как грань миров, ее функция защиты и передачи мудрости столь велики, что глухие отзвуки этого ритуального жеста обнаруживаются даже в детских играх.

В известной игре в салочки игрок, не желающий быть пойманным (стать жертвой), «застукивается» ударом (касанием) ладони о стену, живое дерево (мыслящееся как Мировое древо) или столб (воспринимаемый, вероятно, так же. Характерно, что по условиям игры «застукиваться» о дверь (даже плотно закрытую) нельзя, ибо игра, вероятно, «помнит» дверь лишь как сквозной проем. Не следует, наверное, напоминать, что удар ладони о плоскость, выполняющую функцию границы миров (или Мирового древа), сопровождается прямым обращением к предку: «Чур меня! Чур, не я!»

В другой игре – «в ладушки» (в ладошки) – играющие касаются ладонями друг друга, вероятно имитируя встречу, соединение живых и мертвых, предков и потомков. Показательно, что сейчас эта игра практикуется между ребенком, сознание которого только пробуждается, и взрослым. Фольклор сохранил и донес до нас далеко не такую невинную и детскую, как теперь кажется, песенку:

Ладушки, ладушки,

Где были? – У бабушки.

Чего ели? – Кашку.

Чего пили? – Бражку.

Кашка сладенькая.

Бражка пьяненькая.

Сохранившийся в этой песенке