История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 11

всяком случае, с растущей сдержанностью. У нее уже не стремятся выведать секреты, день за днем формулировать ее в словах не требуется. Законная пара с ее упорядоченными половыми отношениями получает право на бо́льшую интимность. Теперь она должна функционировать как норма – возможно, более строгая, но и более молчаливая. Напротив, с вопросами обращаются к сексуальности детей, безумцев, преступников, к удовольствию тех, кто не испытывает влечения к противоположному полу, ко всякого рода мечтаниям, навязчивым мыслям, мелким маниям и безудержным страстям. Все эти явления, дотоле малозаметные, выходят на авансцену, чтобы взять слово и совершить трудное признание в том, чтó они есть. Наверное, их не стали осуждать меньше. Но к ним начали прислушиваться, и если к упорядоченной сексуальности обращаются теперь вновь, то – в возвратном движении, с точки зрения сексуальностей периферийных.

Отсюда – выделение в поле сексуальности особой области «противоестественных» практик. Они обретают самостоятельность по отношению к другим осуждаемым (впрочем, всё меньше и меньше) практикам вроде прелюбодеяния или изнасилования: теперь одно дело – жениться на близкой родственнице, соблазнить монашку или обманывать жену, и совсем другое – заниматься содомией, садизмом или насиловать трупы. Круг деяний, покрываемый шестой заповедью, начинает дробиться. В светском законе схожим образом распадается широкая категория «разврата», которая более века служила одним из наиболее частых оснований для заключения под стражу. Из ее осколков складываются, с одной стороны, нарушения законов (или моральных установлений) о браке и семье, а с другой – посягательства на естественный порядок (за которые, впрочем, закон тоже может наказывать). Возможно, здесь кроется одна из причин не померкшей за три столетия популярности Дон Жуана. За отъявленным нарушителем правил супружества – похитителем жен, совратителем девственниц, губителем семей, обидчиком мужей и отцов – проступает другой персонаж, пронизанный, вопреки своей воле, мрачным безумием секса. За распутником просвечивает извращенец. Он умышленно попирает закон, но в то же время нечто вроде сбившегося с пути естества уносит его за пределы естества вообще; смерть Дон Жуана – это момент, когда побег в область противоестественного прерывается сверхъестественным возвратом нанесенной обиды и возмездием. А его жизнь, зародившись на общей границе двух великих систем правил управления полом, которые одну за другой выработал Запад, – закона брака и строя желаний, – рушит их обе. Пусть психоаналитики гадают, не был ли Дон Жуан гомосексуалом, нарциссом или импотентом.

Не без задержек и двусмысленностей естественные законы брака и имманентные правила сексуальности начинают вписываться в два отдельных друг от друга регистра. Постепенно вырисовывается мир извращений, пересекающий мир нарушений закона или морали, но не являющийся лишь его разновидностью. Появляется целый народец, пусть и связанный некоторыми узами с распутниками прошлого, но всё же отличный от них. С конца XVIII века и доныне его представители бродят в порах общества – преследуемые, но не обязательно законами, часто заточаемые, но не обязательно в тюрьмы, возможно больные, но провоцирующие возмущение, опасные бедолаги, жертвы странного недуга, который еще называют пороком и иногда преступлением. Не по годам развитые дети, рано созревшие девочки, скользкие лицеисты, подозрительные слуги и гувернеры, жестокие или обезумевшие мужья, одинокие коллекционеры, гуляки со странными намерениями наводняют дисциплинарные советы, дома перевоспитания, исправительные колонии, суды и приюты, несут свой позор врачам и свою болезнь судьям. Бесчисленное племя извращенцев, которых легко спутать с преступниками и можно принять за сумасшедших. На протяжении века им подыскивали определение, вменяя сначала «моральное безумие», потом – «генитальный невроз», «отклонение детородной функции», «дегенерацию», «психическую неуравновешенность».

О чем говорит появление всех этих периферийных сексуальностей? Не потому ли они вышли на свет, что правила ослабли? Или, наоборот, в обостренном внимании к ним проявилось ужесточение режима, стремление взять их под строгий контроль? В терминах подавления решить трудно. Имело место послабление, если исходить из того, что строгость законов к половым правонарушениям заметно смягчилась в XIX веке и судебные органы часто передавали их в руки медицины. Но в то же время и коварное усиление нажима, если вспомнить, сколько инстанций контроля и механизмов надзора возникло стараниями педагогики и терапевтики. Церковь, по всей видимости, стала за последние двести лет заметно меньше вмешиваться в супружескую сексуальность, и ее решимость не признавать «уклоняющихся» от деторождения тоже упала. Зато удовольствиями супружеской пары вплотную занялась медицина: она изобрела целую органическую, функциональную или ментальную патологию, якобы уходящую корнями в «несовершенные» половые практики; она старательно расклассифицировала все формы побочных удовольствий, вписала их в картину «развития» и «нарушений» инстинкта, взяла их под свое управление.

Возможно, здесь важна не степень послабления или мера репрессий, а форма действующей власти. Когда всей этой поросли разношерстных сексуальностей устраивают поименную перекличку, как на побудке, разве может быть целью ее исключение из реальности? Нет, непохоже, что функция действующей здесь власти сводится к запрещению. Скорее, имели место четыре операции, существенно отличающиеся от простого запрета.

1. Возьмем, с одной стороны, старые запреты родственных браков (сколь угодно многочисленные и детализированные) или осуждение прелюбодеяний – неизбежно частого явления – и, с другой стороны, сравнительно новые меры контроля, которым в XIX веке начали подвергать сексуальность детей, борясь с их привычками к «уединенным занятиям». Очевидно, что механика власти в этих двух случаях не одна и та же. Не только потому, что во втором случае действует медицина, а в первом – закон; не только потому, что во втором случае приучают, а в первом – наказывают; но еще и потому, что используется разная тактика. На первый взгляд, и там и тут решается задача устранения, всегда обреченного на неполноту, и принуждения, которое приходится постоянно возобновлять. Однако если запрет на «кровосмешения» движется к своей цели, неуклонно уменьшая то, что он осуждает, то контроль детской сексуальности распространяет одновременно свою собственную власть и сам объект, к которому он ее применяет, то есть действует путем двойного увеличения до бесконечности. Да, педагоги и медики борются с онанизмом детей как с эпидемией, которую нужно погасить. Но на деле в ходе всей вековой кампании, мобилизовавшей мир взрослых вокруг детской половой активности, имеет место стремление опереться на эти пустячные удовольствия, конституировать их в качестве секретов (то есть заставить их скрываться, чтобы позволить себе их обнаружить), пройти по их пути, проследить их от истоков до последствий, разыскать всё, что могло их вызвать или просто допустить. Всюду, где они грозят проявиться, устанавливают диспозитивы надзора, устраивают ловушки, чтобы добиться признаний, запускают немолчные корректирующие дискурсы; родителей и воспитателей предупреждают об опасности, сеют среди них подозрение в виновности каждого ребенка и боязнь собственной вины в недостаточной бдительности; внушают им необходимость быть настороже ввиду постоянной