История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко Страница 10

того, чтобы говорить о поле, потребовалось столько стимулов и принудительных механизмов, то не иначе как потому, что в целом действовал некий фундаментальный запрет; лишь четкие необходимости – неотложные экономические запросы, политические выгоды – могли снять этот запрет и открыть дискурсу о поле отдельные шлюзы, всегда ограниченные и тщательно закодированные. Если о поле столько говорят, если создают столько неотвязных диспозитивов, чтобы заставить о нем говорить, причем в строго определенных условиях, не доказывает ли это, что он держится в секрете и усилия направлены прежде всего на то, чтобы в секрете он и оставался? Нужно внимательнее присмотреться к столь часто высказываемому мнению, будто пол – вне дискурса, и только устранение ограды вокруг него, снятие секрета может открыть к нему путь. Не является ли это мнение частью императива, побуждающего к дискурсу? Не для того ли, чтобы побудить говорить о поле, вновь и вновь о нем заговаривать, его проблески опознают на внешней границе любого актуального дискурса, угадывая в нем секрет, который во что бы то ни стало нужно выманить, или вещь, которая незаконно принуждена к молчанию и говорить о которой одновременно трудно и необходимо, опасно и очень важно? Не следует забывать, что христианское пастырство, сделав пол главным предметом признания, всегда преподносило его как пугающую загадку: не как то, что упрямо обнаруживает себя, а как то, что всюду скрывается, как обманчивое присутствие, которое легко не заметить – так тихо и порой притворно оно говорит. Едва ли секрет вокруг пола является фундаментальной реальностью, по отношению к которой выстраиваются все побуждения к разговору о нем, что бы ни было их целью – устранить этот секрет или исподволь упрочить его самим тем, как о нем говорят. Скорее, секрет – одна из тем внутри механики побуждений к дискурсам, один из способов придать форму требованию говорить о поле, одно из необходимых иносказаний в рамках бесконечно разрастающейся экономии дискурса о нем. Особенность современных обществ не в том, что они обязали пол оставаться в тени, а в том, что они обязали себя всегда о нем говорить, тем самым подчеркивая его ценность в качестве секрета.

II. II. Прививка извращений

Нам могут возразить, указав на то, что было бы ошибочно видеть в пролиферации дискурсов простой количественный феномен, нечто вроде обычного роста, как будто не имеет значения, что именно говорится о поле, как будто сам факт, что о нем говорят, важнее характера императивов, которые, говоря о нем, ему предписывают. Ведь разве не следует перевод пола в дискурс задаче изгнать из реальности формы сексуальности, не укладывающиеся в строгую экономию воспроизводства: сказать «нет» половой активности, не ведущей к зачатию, отказаться от удовольствий «на стороне», свести к минимуму или исключить практики, не имеющие целью деторождение? Ведь столькие дискурсы связаны с умножением судебных решений, карающих мелкие извращения, с присоединением сексуальных причуд к области душевных болезней, с установлением для всех возрастов от детства до старости нормы полового развития и скрупулезной классификацией всех возможных отклонений от нее, с организацией педагогического контроля и медицинской помощи, с формированием силами моралистов, но также – и особенно – медиков целого словаря уничижительных эпитетов для самых пустячных фантазий: не были ли все эти средства применены для того, чтобы ликвидировать множество бесплодных удовольствий, оставив в неприкосновенности лишь детородно-ориентированную сексуальность? Не имел ли весь этот болтливый ажиотаж вокруг сексуальности, вся эта шумиха на протяжении двух-трех последних веков, элементарную цель: способствовать приросту населения, воспроизводству рабочей силы, укреплению существующих общественных отношений – короче говоря, насаждению экономически полезной и политически консервативной сексуальности?

Такова была конечная цель или нет, я пока не знаю, но попытки ее достичь точно шли не по пути сокращения, сведéния чего-то на нет. Скорее, прошлый и нынешний века следует назвать эпохой приумножения – распространения сексуальностей, их утверждения во всевозможных формах, широкой прививки многоликих «извращений». Наша эпоха – поборница сексуального разнообразия.

До конца XVIII века половыми практиками управляли – помимо правил обычая и требований общего мнения – три больших гласных кодекса: церковное право, христианское пастырство и гражданский закон. Все они, каждый по-своему, разграничивали дозволенное и недозволенное. И все они концентрировались на матримониальных отношениях: супружеский долг, способность его исполнять, характер его исполнения, сопровождающие его исполнение требования и насильственные действия, использование его в качестве предлога для излишних или неподобающих ласк, его продуктивность и способы ее избежать, моменты, когда он должен быть бесплодным (опасные периоды беременности и кормления грудью, запреты на время поста или воздержания по обету), частота или редкость его исполнения – вот что главным образом регулировалось предписаниями. Правила и рекомендации осаждали супружескую половую жизнь. Брачные отношения были главным очагом принуждения, именно о них в основном говорили, именно о них прежде всех прочих нужно было исповедоваться в деталях. Они находились под преимущественным надзором: при малейших подозрениях в их отсутствии нужно было подтверждать, демонстрировать их состоятельность при свидетелях. Позиция по поводу «остального» была куда более расплывчатой: вспомним неопределенность статуса «содомии» или безучастность к сексуальности детей.

Кроме того, упомянутые кодексы не проводили четкого различия между нарушениями правил супружества и отклонениями от целей деторождения. Попрание законов брака и поиск необычных удовольствий осуждались на равных. В перечне тяжких грехов, разделенных только по степени, фигурировали разврат (внебрачные связи), прелюбодеяние, изнасилование, духовное или плотское кровосмешение и, в одном ряду с ними, содомия, или взаимное «ублажение». Суды карали как гомосексуальность, так и супружескую неверность, как вступление в брак без согласия родителей, так и скотоложство. И в светском, и в церковном праве в расчет принимался лишь общий для всех этих вещей противозаконный характер. Грехи «против естества», по всей видимости, считались особо мерзкими. Но и их мерзость воспринималась как крайняя форма «противозаконности»: она тоже отступала от установлений – столь же священных, как и установления брака, и принятых, чтобы управлять порядком вещей и строением живых существ. Запреты в половой сфере имели в основе своей юридическую природу. «Естество», ссылкой на которое их при необходимости подкрепляли, тоже было своего рода правом. Так, гермафродиты долго считались преступниками или плодами преступления, поскольку их анатомическое строение, само их существование шло вразрез с законом, который разделял два пола и предписывал их соединение.

В эту систему, вращавшуюся вокруг законного супружества, дискурсивный взрыв XVIII–XIX веков вносит две модификации. Первая из них выражается в центробежном движении от гетеросексуальной моногамии. Разумеется, поле практик и удовольствий по-прежнему соотносится с ней как со своим внутренним правилом. Но о ней говорят всё меньше и, во